Хочу стать паутинкой и обмануть судьбу. К тебе вернуться лучиком рассветным, лицом в ладони теплые уткнуться и рассказать о жизни теперешней своей, такой тоскливой…если б ты знала, мама!
Никогда не перестану ждать встречи нашей. Ты не устанешь верить, что мы встретимся, да?… Когда?…
Тихо слезы глотая, – благодарна судьбе коварной, что вижу сейчас глаза твои ласковые. Мам, знаешь, – всхлипнула,– я досыта наговорилась сама с собой. Ты же ко мне даже во сне не приходишь.
Как высказать все те слова, что для тебя всю жизнь по малым крохам собирала. Моя любовь была немногословна, признания не горячи. А ныне, между нами, немая и глухая вечность!
Мамочка, я так тебя люблю! Не представляешь даже, как плохо без тебя. – Тыльной стороной ладони вытирает слезы обильные,– почему все так? Так мало времени была с тобой, опять одна. Неужели все прошло, пропало? Мечты, любовь? Как дальше жить? Как мне тебя увидеть? Мамочка, хоть на мгновение сон мой некрепкий потревожь! Приди в глухие грезы осторожно…
Я знаю, не в силах прошлое вернуть, знаю, исправить невозможно. Как дальше жить, скажи, родная? Неужели не вернусь в твои объятия? Неужели судьба решила все за нас, и снова подло в жизнь ввязалась уже в который раз?
В пепел пережечь свою тоску хочу, и не могу, отчаяние задушить силенок не хватает.
Мое сердечко плачет, не прячет слез. Только слез этих не видать. Горючие, стынут они в груди измученной и каменеют. Мама, становится каменной душа моя.
Знаю, я это предчувствую, печаль невыносимая да черная тоска порвет сердечко слабое. И крик, моей души неслышный зов, потонет в этом мире жутком.
Может, хоть тогда вернусь к тебе. Звездочкой ясной упаду поздним вечером в сон твой тревожный и расскажу, как тяжело мне было здесь без тебя, без Кирея, что уплыла от вас и других берегов счастливых не нашла. Скажу, прости, что жизнь твою согреть любовью и заботой не смогла, что подарила боль разлуки своим поступком необдуманным. Прошу, прости!
И, может, тогда все печали, все мои страдания осколком льда растают в твоих ладонях и утекут сквозь пальцы в землю живую, прорастут травой-дурманом. И навсегда останется с тобой моя душа.
Стало расплываться изображение,
― Мамочка, – испуганно залепетала, – не улетай, не исчезай! Прошу, возьми меня с собой! Не оставляй! Мне страшно так и одиноко.
Судьба недобрая из лоскутков отчаяния и печали скроила платье подвенечное, и подарила венок, цветами белыми укрыв уколов острые шипы. Венок, который день не вянет у меня на голове, и каждое мгновение ранят тайные иглы, терзают душу мыслью жуткой, не отступая даже ночью. Тоска склонилась над изголовьем корявым месяцем, оскаливаясь, хрипит мне песни злые.
… так и не дошла! Не дошла я до алтаря. В этом венке из скрытых шипов, в платье из лоскутков недоброй доли повенчана с чужим суженым, для кого ночи мгла гостеприимней, чем ясный свет теплого солнышка. Невестой больше мне не быть.
Любовь несмелая моя, не вспыхнув даже, как трепетный огонек свечи, угасла, оставив в душе огарок темный.
Над пропастью бездонною стою и не могу свернуть с назначенной дороги. Не в силах изменить судьбу и не могу смириться. Нет сил ни умереть, ни жить…
Мне душу рвет безумный крик отчаяния, и не могу я крикнуть. Надо любить, а не могу! Как полюбить чудовище, какое вероломная судьба подкинула вместо мужа пригожего?
По щекам слезы катятся беспрерывные. А изображение тает быстрее, все быстрей.
― Хватит трепа слезливого, – резко яркий включился свет.
Оглянулась и увидела, что кругом полно народа. Королева со своей свитой, и сзади муж пробирается к ней через густую толпу. Огорошенная, прижалась спиной к колонне. Краем глаза поймала темную, мигом мелькнувшую тень, и сразу взрыв мощный, сильнейший взорвал все вокруг.
Очнулась в малюсенькой комнатке с каменным, неотесанным полом. С одной деревянной кроватью. Стол грубый, деревянный, тяжелый табурет. Свесила ноги с кровати, медленно встала, ощущая, как холодны каменные плиты пола под босыми ступнями. Этот холод, казалось, поднимался по ногам все выше и выше. Ее стало знобить, на сердце тяжестью давила мысль, что случилось. Роскошное платье порвано до лоскутков, она окровавлена. Осмотрела себя, будто все цело-невредимо.
Чья же тогда эта кровь? С потолка струился слабый молочный свет. Казалось, она слышала беспомощные крики отчаяния, рыдания брошенных, никому ненужных людей, или нелюдей. Значит не одна в этом каменном мешке. Это могло показаться невероятным, но именно здесь чувствовала себя защищенной. Поняла, что ее наказали за вторжение в святые святых, тайну принца. Откуда кровь?