Кокетливо подает ему ладонь, усыпанную перстнями. Трофим, едва касаясь губами, целует по очереди каждый палец, снимая кольца себе за пазуху.
― Моя страсть на кончике ваших драгоценных рук. Видите, ладен на все, а бы бытие мое было обеспеченное.
― Я сделаю вам цветущую жизнь.
― Моя вы кралечка! – размякая и тая от подарков. – Гульнем, жабулечка! Эх, и загуляем сейчас! Ваши гостинцы жмут мою преданную грудь, радуют сердце! Такие щедрые и пламенные девочки мне очень нравятся! До вашего пышного, разудалого вида моя душа в медяки закутана была. Вы, осмелюсь признаться, ее монетой золотой обернули и к себе развернули.
Раньше не питал пустых надежд так быстро разжиться, то есть воспылать страстью. – А мысль в голове вовсю стреляет. – Всю жизнь колотишься, бьешься, и никак с сумой не разминешься, а тут, минута терпения – и ты на коне, богат, что шамаханский царь. По всему видать, веселая бабенка. Шутница! Хуже, думаю, не будет, чем есть.
Правда, бабка сморчком глядится пересушенным. Придется пострадать чуток глазами. Что делать, если крокодил заморский и тот интереснее? Нам не впервой, не привыкать, бывали случаи похуже. И почему, чем больше капиталов у дамочки, тем страшнее вид у нее?
― Я устрою тебе новую жизнь, сладенький мой. Отрекись от всех девок и не пожалеешь: будешь вкусно есть, приятно пить и сладко спать. Какие ночи нас ждут впереди, представить страшно! Признаюсь, я так умею целоваться, как присосусь до самого утра не отсосусь!
― Да что вы говорите. – Выпучил глаза, подняв удивленные брови, даже челюсть отвисла. – Вот это уже ни к чему! Это уже лишнее, смею вас заверить, пока не поздно. Перебор в этом ритуале противен моей благообразной натуре…
― Твои шальные очи полюбила сразу. Я так люблю тебя, что вся, аж горю, – закатила томно глаза, пододвинулась близко, склонив голову на плечо.
― Не спешите, а то и впрямь задымите. Признаюсь, я совсем не привыкший к таким резвым отношениям, – Трофим, осмотрительно оглядываясь вокруг, живо отодвинулся, тщательно отряхивая якобы соринку с пиджака, – раньше приходилось быть всегда по жизни одному, ветром в поле чистом. Скажу честно, я даже толком и жить еще не начинал. Поэтому думаю, нам с вами,
― С тобой, – пылко хватает за руку.
― С тобой, – соглашается покорно, – до любви далековато. – нараспев, загадочно, – в зеркале своей судьбы вижу другое, нежное лицо. – Смекнул, что ляпнул необдуманно.
Вирена остолбенела, вся сникла, выкатив глаза. Он тотчас на попятную, вмиг состроил печальное, задумчивое лицо, привычно заскулил,
― До нашей встречи роковой довелось мне кровью плакать и сердце надрывать тоской. Долюшка моя ты, долюшка, сколько выпито горюшка! Сиротством бесприютным изглоданы годы детства. Пьяная мать согрешила и бросила грех свой под харчевней. В чане постель моя была. Кружка бражки материнское молоко заменила. Слезами омыта моя дорога. Сиротка, что камень на распутье, каждый старается пихнуть, обхаять. – Всхлипнул жалобно, пряча взгляд плутовской. – Да и сегодня, радоваться жизни особой причины нету: гложет сердце печаль не найденной любви. Что ноги в поисках сбивать напрасно? Я не ищу. Над моей горькою судьбой кто заплачет? Вот и хожу один по свету, ищу вторую половинку.
― Душа моя тоже измотана в поисках. Жизнь моя тоже изглодана тоскою по высокому чувству. – Вирена так и ест его поедом, глазами так и пожирает.
Хитро прищурив взгляд, продолжает жалостно скулить,
― Вот и хожу в одиночестве, кто поймет, тот не осудит. Струною тонкой звенит во мне хандра. Красотки всякие передо мной туда-сюда гуляют, глазками стреляют, а на меня только тоску наводят. Им что? Страсть подавай, а томление души им понять не в силах. Я же хочу любить, и некого. Никто не вскружит голову. Вот сижу здесь, лапшу толкаю, а вокруг так и мелькают…– вспомнил обещанное, – перстенечки, кошельки, золотые денежки.
― Как складно говоришь, – шепчет страстно очарованная женщина, – сразу и не понять.
― Давеча упомнили свой портмоне… – голос его тихий, но уже требовательный.
Она жеманно подает густо расшитую золотом сумочку.
― Сквозь годы до самой старости отныне с тобою вместе, – шепчет, томно закатив глаза.
Трофим скривился недовольный, невольно выдохнул.
― Такая зверская любовь стоит дороже. – Размышляет дальше про себя, – хотя, если глянуть со стороны, то это и не так долго будет, бабенка уже стара, скоро разлезется от дряхлости, ей тогда не до любви будет.