Не ты мне косу расплетешь, не ты мне счастье принесешь, не мной твоя рубашка вышита, с другим повенчана моя судьба, прощай!
Она так быстро ушла, что не успели даже опомниться. Елка налетела на друга. Ее поразили его безжалостные, до ужаса оскорбительные слова.
– Как ты можешь? Как ты можешь так обижать? Завидуешь счастью чужому?
Он бросился в лес, не слушая ее и не говоря в ответ ни слова.
***
Девушка брела сквозь лес, словно дремой, охвачена грезами. Где он, неведомый и загадочный? Мне бы только одним глазком еще раз увидеть.
Одна она осталась. Хима счастье свое сыскала. Май, словно с ума сошел. Не с кем ей теперь, даже словом перемолвиться. Так все немило и так пусто…
Почудился едва слышный, жалобный стон. Птичка синичка молила о помощи. Чьи-то коварные сети поймали бедняжку. Бросилась на зов, а он прервался.
Прислушалась. Тихо. Неужели поздно и она погибла. Поспешила в ту сторону и увидела чью-то тень. Кто-то, ласковый и добрый, бережно избавлял от силков крылья синички, что-то приговаривая при этом.
Она не верила своим глазам. Он! Или не он! Рванулась и застыла, глядя на милого. Он, удивленный, выпустил освобожденную птицу в небо.
― Ты кто? Откуда здесь, в этой глуши?
― Я девушка твоя, – смутилась, густо покраснев. Прошептала едва слышно. – Ты мне намедни в любви божился.
А глаза ее так жадно пили его нежность, доброту. Душевный, ласковый – вот он какой, настоящий, не придуманный.
― Ты русалка? – прищурил хитрый взгляд.
Махнула молча головой, закусив губу игриво.
― Вот почему волосы неубраны. И эта странная одежда. Может, я сплю. – Шутя протер глаза.
Елка подошла к нему впритык, подняла глаза счастливые.
― Как та синичка трепетная, пойманная в силки, хочу лицом в ладони теплые упасть, чтобы в их нежность окунуться. Сердце притихло, смущенное нежданной встречей.
Твой взгляд сейчас не обжигает, лишь греет ласково. Я, может, время тороплю, но не боюсь довериться судьбе – шалунье.
Как долго я тебя, единственный, ждала! Мираж из грез терзает, волнует мой покой, раздумья глупые тревожат сны. Недавно ночью у реки встретились случайно, и наша встреча была так коротка, что не успела я познать твой нрав. Горько сознаться, что нагрубила тогда напрасно. Признаюсь, была я не права.
С замиранием сердца ловлю луч солнца во взгляде лукавом, из глаз твоих лишь доброта струится. Мой милый, нежный, твоею лаской убаюкана, отныне и довеку я твоя. Воля моя и гордыня, и сила, и счастье нынче в тебе…
Когда влюбленный смотрит на зазнобушку, он, часто так, просто молчит. В молчании нет фальши. Тихая радость захлестнула парня хмельным круженьем. Стоит, немой, трепетный, будто опасается дать волю словам заветным, а душе так легко от несказанных слов, от невысказанных чувств.
Девушка к нему прижалась.
– Стыдливость моя прежде тебе не нравилась. Грозился зацеловать, утопить в нежности. Что же сегодня лишь молчишь, а ли чувства прошли, а ли желания пропали? Сердце девичье томится разве напрасно? Признаюсь, я еще не умею любить, но научусь, я обещаю. – Засмеялась тихо, встревожено.
Потянулась к его губам, едва коснувшись, поцелуем робким и поняла, что заигралась. Опустив смущенные глаза, отвернулась. Он за плечи обнял, повернул к себе и прильнул к устам так жарко, что захмелела, чем дольше, тем больше погружаясь в любовь. Задыхаясь от счастья, вырвалась из его объятий сладких.
***
Счастливая, не знала с кем поделиться своею радостью. На Мая обиделась за его глупую речь, да и не найти его сейчас. Ей хотелось видеть Химу. Кто поймет ее лучше, если не она, такая же счастливая. Несмотря на поздний вечер, решилась бежать в село.
Изба светилась всеми окнами призывно, в гости приглашая перехожих. Приветливо замахав хвостом, огромный пес встретил девушку благосклонно. Лизнул лениво ладонь и, гремя толстою цепью, ушел к себе в будку. Крадучись, подошла к окну, осторожно заглянула и то, что увидела там, сразило ее наповал.
Хима, залившись слезами, стояла у размалеванной печки. Рядом незнакомый мужик, в доску пьяный, свирепо вытаращив глаза, безжалостно хлестал ее по щекам. Старик прыгал около, тряся дряхлой голой головой, размахивая руками. Доносилось яростное, – шалава! Шлюха! В чулан закрыли, все равно к хахалю сбежала. Перед всем селом опозорила! Мало того, что снюхалась с самим чертякой, таскалась в лес к нему лето целое, так еще и перед самой свадьбой…
Вишь, старик, какая горячая у тебя дочка, нетерпеж у нее разыгрался. Ну, погоди! Дай дожить до завтра. Уж я-то научу тебя повиновению! Будешь в ногах валяться, просить пощады, я тебе этот позор припомню. Нагуляешься потом под моим батогом. Живо дурь выбью, потаскуха! Это раньше некому было воспитывать.