— Но мы быстро в нее втягиваемся, мистер Рокуэлл, — сказал он с размеренной настойчивостью, словно учитель, объясняющий правило туповатому ученику. — Крах американской биржи неизбежно скажется на финансовом капитале всего мира. Лучше проявить осмотрительность теперь же и принять меры, чтобы смягчить удар, а не рваться слепо ему навстречу.
— И не давать строить дома?
Это была крайняя точка их расхождения, и Льюкас точно прикинул последствия своего ответа.
— Да, — сказал он, зная, что возврата нет.
Рокуэлл ощутил в себе спокойную силу. Этот человек представлял то, что он не мог принять, не мог даже терпеть рядом с собой. Сокрушить это сразу нельзя, но зато можно обкорнать до исходных догматических формул. Он сказал:
— Знаете, Мервин, я горжусь нашей политикой строительных ссуд. Я выработал ее сразу после войны, и с тех пор мы неуклонно ее придерживались. Она стала значительным вкладом в послевоенное развитие. Теперь же она оказалась под угрозой. Что это означает? Строгие ограничения неизбежно самым губительным образом повлияют на моральное и материальное состояние страны. Это же чудовищный акт недоверия со стороны банков, признание их собственной неспособности координировать свою деятельность с реальными потребностями страны. И все это настолько не имеет под собой реальной почвы, что в результате нация приобретет сходство с ребенком, которого морят голодом. Так можете ли вы, учитывая это, все же настаивать, что «Национальному страхованию» следует стать сообщником банков? Можете?
По лицу Льюкаса разлилась бледность. Он отвел глаза, сознавая, что им предстоит сейчас встретиться с глазами Рокуэлла, бросить ему открытый вызов. В его столе заперты его убеждения, изложенные черным по белому. И отказываться от них он не собирается. Рокуэлл стал угрозой его положению — божок на глиняных ногах, который вот-вот рухнет и увлечет вместе с собой и его, Льюкаса, будущее. Он поднял глаза.
— Лучше это, чем остаться с кучей ничего не стоящих домов на руках, — сказал он. — От такого удара «Национальное страхование» может и не оправиться.
— Мне кажется, Мервин, занятия для получения степени превратили вас в убежденного пессимиста.
Это уязвило Льюкаса куда больше любой гневной тирады, но он попытался сохранить невозмутимость.
— Надеюсь, вам удастся обратить меня в более оптимистическую веру, мистер Рокуэлл.
— И я на это надеюсь, — сказал Рокуэлл серьезно, почти грустно. Льюкас внимательно следил за выражением его лица. Если придется менять веру немедленно, ну что ж, он подыграет. Скоро наступит время, когда Рокуэллу придется повернуть на сто восемьдесят градусов, если он не захочет выпустить вожжи из своих рук. Так зачем обескураживать его заранее?
— Наша политика не имеет ничего общего с биржевыми спекуляциями, Мервин, — говорил управляющий. — Нам принадлежит существеннейшая роль в развитии страны — роль стабилизующей просвещенной силы. Являясь одной из ступеней экономической иерархии, мы способствуем созданию существующих ныне условий, и поэтому можно даже сказать, что мы ответственны за состояние нации. В значительной степени правительство — наш рупор. И поэтому мы обязаны знать, куда идем. Страховой полис является капиталовложением в будущее страны, Мервин, и расширение наших новых страховых операций представляет собой вотум доверия нам, как руководителям. Разве вы не согласны?
— Разумеется, мистер Рокуэлл.
— В таком случае мы должны руководить и дальше. — Он улыбнулся. — А хорошие руководители не могут быть пессимистами. Я, например, никогда не страдал пессимизмом. И уверяю вас, что меняться я не намерен.
Вернувшись к своему столу, Льюкас просмотрел отложенную для него почту. Иногда он переставал читать, потому что одновременно думал о другом и никак не мог сосредоточиться. Сегодня утром и он и Рокуэлл ясно увидели разделяющую их пропасть. Но он должен и дальше оттягивать момент начала открытых военных действий. Когда наступят события, оправдывающие его позицию, он должен сидеть тут, за этим столом. А его роль в этом кабинете точнее всего, пожалуй, можно уподобить роли троянского коня. В школе он всегда терпеть не мог историю, но этот внезапно всплывший в его памяти эпизод показался ему удивительно подходящим к случаю, и он принялся просто ради удовольствия припоминать все его подробности.
42
Торчать здесь все субботнее утро, думал Слоун, это чистый убыток. Но бросить службу он все-таки пока еще не может, тем более теперь, когда у него тут завязались кое-какие полезные отношения. Да и в «Южном Кресте» он еще как следует не утвердился. Ну, это только вопрос времени, а уж тогда пусть Пегги говорит, что хочет, и ее мамаша тоже — старая ведьма! Хватит ей совать нос в его дела. Хватит, и все!