— Тьфу! — с отвращением сказал Салливен, так и не дождавшись ответа. — Чем скорее ты снова засядешь в конторе, тем лучше. Для этой игры ты не годишься.
И О’Рурк Беспощадный, опираясь на тоненькую тростинку этой истины, уныло поплелся дальше. Мимо домов, заборов, подъездов — этих выжженных полей для него и сочных пастбищ для Томми Салливена.
Закончив в этот день пораньше, он отправился повидать Молли. Ее комната на Аберкромби-стрит находилась в здании казарменного типа, которое его циничный и предприимчивый владелец окрестил «Лидо». Внутри был настоящий кроличий садок: узкие темные коридоры, комнаты с газовыми горелками и лампочками без абажуров, облупившаяся краска, ветхая мебель. Большинство обитателей ценило этот дом за то, что тут можно было укрыться от посторонних глаз, и по этой причине они не были склонны совать нос в чужие дела. И уж во всяком случае — в дела Молли, которая на этой стадии была неуязвима.
Идя по коридору, Дэнни вдыхал воздух нищеты, и сердце его сжималось. Он постучал в дверь, и Молли приоткрыла ее — сперва чуть-чуть.
— Дэнни! — в ее голосе было облегчение. Когда он вошел, она сказала: — До чего же я тебе рада! Сейчас я вскипячу чай.
— Спасибо, Мо. Как дела?
— Слава богу, теперь уж недолго ждать. А после я начну новую жизнь. Я серьезно. Они чего-нибудь говорят?
— При мне — нет. — Он присел на краешек кровати, глядя, как Молли заваривает чай.
Она оглянулась.
— Виделся последнее время с Полой?
— На той неделе ходил с ней в театр. Но по большей части она теперь — это только голос в телефонной трубке.
— А ты не думаешь, что зря тратишь на нее время?
— Я смотрю на это по-другому.
— Здорово тебя заело. Вот послушался бы моего совета!
— Хватит, Мо. Я все это уже слышал.
— Прости, Дэнни. — Она сказала это робко, испугавшись его раздражения.
— Брось, Мо. Я все понимаю.
— Ты всегда все понимаешь.
Молли отвернулась. Она тихонько плакала и, возясь с чайничком, пыталась удержать слезы.
— Ну ладно, Мо, не плачь, — уговаривал Дэнни, подойдя к ней. — От этого толку не будет.
— Я знаю. Ты чересчур уж мягкосердечный, Дэнни. Вот такие-то, как ты, и страдают. — Она налила ему чаю и села на колченогий стул. — А надо быть жестким, не то ничего не добьешься. И хитрым. А не сумеешь, всем будет наплевать, что бы с тобой ни случилось.
— Ты сейчас слишком мрачно смотришь на вещи, Мо. Это пройдет, когда все будет позади.
— Ну, теперь-то я буду жесткой. И хитрой тоже.
Это настойчивое повторение угнетало его, заставляло вспоминать Салливена и искать все новые и новые ответы на все новые и новые вопросы, а ведь именно теперь, когда он начал продвигаться, ему больше всего нужна была уверенность в себе.
— Ты попробуешь вернуться в мастерскую? — спросил он.
— В прежнюю-то мне неохота. Они же там все знают. — Она неуверенно добавила: — По газетам видно, что работу сейчас найти не так просто.
Дэнни кивнул.
— Отец каждый день рассказывает — то того уволили, то этого.
— А сам-то он? Он не боится, что его тоже уволят? Не могу сказать, чтобы я очень его любила, но ему в жизни туго пришлось. И что он такой — это она виновата.
— Мне всегда было его жалко. Даже когда я был совсем малышом. Ведь мама всегда его пилила: что бы он ни делал, все было плохо.
— Она многого от тебя ждет, Дэнни. По-моему, она только и думает о том, каким ты когда-нибудь станешь. Словно возмещает себе то, чего у нее самой никогда не было.
— Возможно.
— Ну, за тебя бояться нечего. У тебя голова хорошая и вообще…
Тоскливая нота в ее голосе рассказала ему о ее неуверенности, о томительном ощущении ненужности и одиночества. Но он не мог бы объяснить ей, что и сам ощущает себя изгоем, не мог объяснить тот разрыв между его мыслями и действиями, который стал особенно острым, пока он находился под опекой Салливена. А Молли говорила:
— Ух, так и вижу, как ты сидишь в шикарном кабинете с секретаршей. У тебя будет большущий автомобиль и красивый дом на Северной стороне. И уж конечно, ты заведешь большущую библиотеку. Как еще у тебя глаза не лопнули — сколько ты читаешь!
— Тогда у меня не будет времени читать. Да и думать тоже; только о делах. — Это была слабая копия клятвы, которую он дал себе ночью после танцев в яхт-клубе, но теперь он говорил, уже не веря, что сможет изменить свой характер не только в мечтах, но и в действительности.