Она резко обернулась, когда он вошел в ее каюту.
— Дэнни! А я думала, что ты совсем отряс мой прах со своих ног.
— На празднование я прийти не сумел, — сказал он. — Весь день пытался напиться, но так ничего и не получилось, — он вынудил себя улыбнуться. Это празднование все еще представлялось ему чем-то жутким, словно веселое торжество по поводу смерти друга.
К его удивлению, в каюте были только ее отец и сотрудница из журнала. Пола представила ее как Лолу, и Лола сказала:
— Ха! Я так и знала, милочка, что в твоей жизни все-таки есть мужчина.
— Неизменно верный, — заметила Пола, — единственный на всю свору.
Она чмокнула его в щеку. Она была возбуждена и болтала без умолку. Перед ней открывался широкий мир, и он весь принадлежал ей.
Лола распрощалась задолго до отхода парохода, а вскоре и Касвел под каким-то предлогом вышел из каюты.
Дэнни вынул из кармана коробочку.
— Желаю удачи, Пола.
Она открыла ее и поглядела на кулон.
— Дэнни, я чувствую себя такой мерзавкой!
— Я вовсе этого не хотел.
— Ну конечно.
— Мне будет тебя очень недоставать, Пола (что еще мог он сказать?).
— Я знаю… Я знаю, Дэнни. Пиши мне. Непременно. И пришли свои стихи. Я найду способ их издать, дай мне только разобраться в обстановке.
— Договорились. Беру тебя в литературные агенты. Но без комиссионных.
— Я сделаю все, что смогу, Дэнни, — она порывисто бросилась к нему на шею и крепко его поцеловала.
Дверная ручка предостерегающе повернулась. Затем вошел Касвел.
— Ну что ж, девочка, — сказал он. — Провожающих просят удалиться.
Дэнни сказал, что будет на пристани.
— Всего хорошего, Пола.
Она улыбнулась. Ему показалось, что она вот-вот заплачет.
Он стоял среди колышущихся носовых платков, среди леса поднятых рук. Пола махала, пока пароход не скрылся за мысом. Тогда, разойдясь с Касвелом в толпе, Дэнни ушел с пристани.
И сегодня его угнетало все то же ощущение невозвратимости. Нельзя разлюбить, просто убеждая себя, что все кончено. И нельзя свыкнуться с такой потерей, как нельзя свыкнуться с потерей руки или ноги. И от этого он еще острее чувствовал, что его мир все больше съеживается. Даже самая надежность его работы в такие времена была тоже еще одной формой одиночества. Скрытые течения сомнений, страха, взаимного недоверия на службе были для него постоянным источником терзаний. Обеспеченность только ради обеспеченности представлялась ему бессмысленной. А он все чаще и чаще чувствовал, что является каждый день на службу только ради конверта с еженедельным жалованьем.
«Чем ты еще недоволен? — говорила ему мать. — Ты один из счастливцев». Он не стал спорить. Кто они, эти счастливцы? Слоун? Льюкас? Рокуэлл? Салливен? Дент? Фиск? Он не берется судить. Но, конечно, самая счастливая из всех Пола, подумал он. Ведь счастье в том, чтобы найти себя. И вот это счастье ему никак не дается.
Он брел по Бродвею, на перекрестке, лавируя между машинами, свернул на тихую Сити-роуд и неторопливо зашагал вдоль ограды парка. На противоположной стороне огни «Альберта» затопляли тротуар. Он перешел улицу и остановился у входа, наблюдая за кружением танцоров и слушая ритмичный грохот джаза. Бешеный взрыв музыки — танец окончился, и середина зала опустела. Дэнни увидел, как «Шикарные мальчики» поправляют ноты, выдувают слюну из инструментов, смеются, переговариваются с толпящимися у эстрады поклонниками, и еще до того, как сунул руку в карман за деньгами, понял, что он сейчас войдет. Этот порыв был как неожиданное помилование — спасение от самого себя.
У дверей толпилось много народу, и он пробрался к колонне. Он заметил в зале много девушек — некоторые были с кавалерами, другие стояли по сторонам группами и в одиночку или сидели на стульях у стены. Затем он увидел вкрадчивое, обрамленное бачками лицо Джо Таранто. Таранто стоял, прислонясь к стене, и оглядывал сидящих девушек. Он мог бы предвидеть, что встретит здесь Таранто, — ведь это же один из любимых дансингов Молли, подумал Дэнни, и внутренне сжался при мысли, что тот его узнает.
Его оживление угасло, и он остался стоять, когда начался следующий танец. Он наблюдал, как группы у стен растворялись в общем ритмичном движении, а потом посмотрел на почти опустевший ряд стульев. Она сидела в одиночестве, но нетерпеливый взгляд противоречил нарочито небрежной позе. Едва она заметила, что он на нее смотрит, как сразу отвела глаза. Но когда он подошел к ней, она была готова и встала, не дожидаясь приглашения. Они начали танцевать, и она пожаловалась: