— Кто вам позволил врываться сюда без приглашения, Слоун?
— Я сам себе позволил, Росс! — кулак Арти опустился на стол так, что подскочила чернильница. Заметив испуг на лице Росса, он преисполнился злорадной уверенности и сказал:
— Я пришел сообщить вам, что ухожу. Поставить вас в известность.
— И прекрасно, — сухо ответил Росс. — Вы всегда были здесь не на месте. Вы ничтожество, — добавил он, стараясь говорить оскорбительно.
Арти сдержал злость — любая вспышка испортила бы его торжество. Он лег грудью на стол и сказал размеренно и невозмутимо:
— Вы правы, Росс. Я был здесь не на месте. С самого начала. А знаете, почему? Потому что я не такой, как вы. Не мелкий человечек, не ничтожество. Они купили вас со всеми потрохами за конверт с жалованьем, а он тощает и тощает. Но меня они не купили. — Он стряхнул пепел на блокнот. — Можете сообщить об этом правлению. Я и сам бы это сделал, только у меня времени мало, а время — это деньги. — Он презрительно посмотрел по сторонам. — Миленькая у вас камера. Не хватает только одного — ядра с цепью.
Выходя, он хлопнул дверью. Остановившись у стола Дента, он потрепал старшего клерка по спине.
— Смотри, чтобы твоя жирная задница прочно сидела на этом стуле, Гарри. И еще — смотри на часы!
Молниеносным движением он опрокинул чернильный прибор, и по столу начало растекаться черно-красное пятно.
Дент испуганно и сердито отодвинулся вместе со стулом:
— Какого черта…
— Вытри чернила поаккуратней, Гарри. Помнишь, в каком порядке содержал свой стол старик Риджби? Ну, и ты держи его в порядке, а то сорока лет тут не просидишь — выкинут.
Он шел через зал — центр всеобщего внимания — и ощущал себя знаменитостью. Да он и есть знаменитость! Они теперь надолго запомнят Арта Слоуна! Бешеная радость переполняла его, пока он шагал по коридору. В дверях он последний раз затянулся и растер сигарету каблуком на верхней ступеньке. И в завершение всего плюнул.
52
День начинал клониться к вечеру. Красное солнце лениво замерло между двумя грядами тяжелых туч, и Мартин-Плейс купалась в золотом свете. Один луч скользнул сквозь высокое янтарное окно и заиграл на крышках столов, на клавишах пишущих машинок, на золоченых прутьях клетки кассира, на полированном граните колонн.
Дэнни поглядел на часы. Еще полчаса. Он вновь принялся рассеянно складывать цифры — теперь ему так же не удавалось сосредоточиться, как и убедить себя, что все еще изменится и он продолжит с того места, где остановился. Но где он остановился? Не было никакой определенной точки — просто постепенно накапливались разрозненные впечатления, оставляя тошнотворное ощущение бесцельности и бесполезности любого усилия. С того достопамятного дня, когда ушел Слоун, атмосфера в «Национальном страховании» все ухудшалась. Он правильно сделал, что ушел сам, думал Дэнни, его все равно уволили бы одним из первых. «Режим экономии» — вот как это было названо. Но и оставшимся продолжало грозить увольнение.
Ноги Дэнни затекли — он вытянул их под столом и огляделся. В зале было тихо. И не только потому, что теперь тут работало меньше людей, но и из-за этой вечной угрозы. Он никак не мог свыкнуться с этим вездесущим, всепроникающим страхом. Страх просачивался из города и прятался под столами, по углам, а главное — в молчании. Зарождался он и внутри этих стен, в кабинетах администрации, еще более недоступных и зловеще-таинственных, чем прежде. Он окутывал его душу промозглым туманом, и из этого ощущения возникли слова:
Из «Лунного пейзажа». Какой-то редактор сделал приписку к печатному бланку с отказом: «Попробуйте писать на менее мрачные темы. По нашему мнению, сейчас требуется оптимизм».
Он разглядывал кляксу на своей промокашке. «Национальное страхование» съежилось до размеров письменного стола, чернильницы, ручки, линейки, стопки промокательной бумаги и нескольких счетных книг. Сознание, что тебе ничего не грозит, перерастало в убеждение, что ты находишься под опекой тупой и злой силы и все больше и больше начинаешь покоряться ее требованиям. Господи, какая духота! Просто дышать нечем. Он взял ручку и начал медленно вертеть ее в пальцах, не в силах отделить себя от решений, уже принятых в высших сферах «Национального страхования», и тех, которые еще будут приняты. Решений, никому не известных. Как и его будущее. Всю свою жизнь он стремился обрести гармонию мысли и действий, ощущение единства с той работой, которую он выполняет. И вот теперь его работа свелась вот к этой книге на столе перед ним. Даже само здание, казалось, обособилось от всего мира, стало центром секретных махинаций за закрытыми дверями.