— Ты всегда говорил, что уйдешь, — заметил Дэнни. — А когда ушел, кое-кого это удивило. Особенно Гарри Дента.
Слоун истолковал это как дань восхищения и почти замурлыкал:
— Это заведение — дыра и больше ничего; выбирайся-ка оттуда поскорей. Послушай моего совета. Займись чем-нибудь стоящим («вот как я», — казалось, добавил он, бросая окурок в пепельницу). А как поживает классная девочка, с которой ты гулял?
— Она в Англии, — сказал Дэнни.
Слоун многозначительно кивнул.
— А что я тебе говорил? Арт Слоун знает баб. Эта кончит тем, что подцепит миллиончик с титулом. А что поделывает этот прыщ Салливен?
И, услышав ответ Дэнни, сказал философски:
— Поставил не на ту лошадь, а? Скажи ему, что зря он не послушал Арта Слоуна. В таком заведении, как высоко ни залезешь, все равно найдется кто-нибудь повыше. А ты — только колесико в машине. Я всегда говорил, что деньги можно заработать только выгодной комбинацией, а для этого нужны мозги в голове. Ну, ты-то всегда любил сидеть над книгами. Все еще учишься?
— Скоро должен получить диплом.
— Что ж, это не вредно, — согласился его собеседник. — Только чтобы он не связал тебя по рукам и ногам. Прямо не знаю, как это я там высиживал, — сказал он задумчиво. — Тюрьма, да и только. — Он обвел зал хозяйским взглядом. — Я тут делаю неплохие дела, а прихожу и ухожу, когда вздумается. И никакой паршивый клерк не стоит у тебя над душой. Черт! До чего тошно было смотреть на них — на тех, кто воображает о себе невесть что, вроде Росса или Фиска! Строят из себя начальников и пыжатся. Ха! Да правление им в морду наплюет, а они даже не утрутся и еще спасибо скажут. — Его глаза загорелись. — А тут меня уважают. Я тут человек известный. Ну, и чувствую себя здесь на месте — ведь человеку всегда уважение нужно.
Дэнни кивнул. Все это было правдой — Арт Слоун нашел свое призвание и расцвел пышным цветом. Он поставил пустой бокал на стойку.
— Дернем по второму? — спросил Слоун.
Дэнни поглядел на часы.
— Нет, мне пора. Спасибо.
— Погоди-ка, — остановил его Слоун. — Ты здоров считать. Когда я обзаведусь местом в Рэндуике, у меня, пожалуй, нашлась бы для тебя счетная работка. Ну, вроде как приработок.
— Пожалуй, я не откажусь.
— Но это еще месяца через два-три, не раньше. Зайди сюда, оставь записку, мне передадут. Или позвони мне домой. — Он вытащил из бумажника карточку и протянул Дэнни. — Номер телефона вот здесь.
— Спасибо, — сказал Дэнни, испытывая щемящее уныние. — Ну, я пошел.
Они обменялись рукопожатием.
— До скорого, — сказал Арти. — Желаю удачи.
Дома на буфете лежало адресованное ему письмо, и он взял его с собой наверх. Через пять месяцев… Вскрыв конверт, он начал читать и слышал голос, словно раздавшийся рядом. И чувствовал ее присутствие, словно она была в комнате.
«Мой дорогой Дэнни!
Поверь, я все собиралась написать, и собиралась, и собиралась…»
И дальше все с той же непринужденной словоохотливостью. Она пишет для «Городских разговоров» — одного из отделов в журнале лорда Хэвишема «Британия», ее фотография дважды появлялась в иллюстрированном еженедельнике светских новостей, она гостила в поместье леди Вулно, посещает все премьеры и постоянно вращается в таком изысканном обществе, что способна теперь учуять голубую кровь не меньше чем за милю. Она упомянула о его стихах, поинтересовалась его сердечными делами и попросила передать привет всей каторжной команде. «Смеха и поцелуев. Пола».
Письмо словно пришло с другой планеты, обычаи которой не имели ничего общего с обычаями Токстет-роуд и Мартин-Плейс. Оно было непереводимо на язык его собственной жизни и все же заключало квинтэссенцию той Полы, которую он знал. Он вспоминал их единственный год, и память ярко расцвечивала самые незначительные события. Любой пустячный случай — как, например, когда на пароме ее шляпу сдуло в воду или когда она убедила рулевого на глиссере уступить ей штурвал и они сели на мель, — все воскрешало незабываемую радость и сны наяву, в которых он мог затеряться еще и теперь. Ее задорное остроумие, жизнерадостность, серьезный интерес к хорошим книгам, бунт против монотонной работы, минуты внезапной нежности, взрывы отчаяния, когда статья не клеилась, и ликование, когда дело налаживалось, — все это было увертюрой к ее бегству отсюда, к этому письму из иной страны, из иного мира. Но он чувствовал, что и там она не устроится прочно — ни там и нигде.» Для Полы жизнь всегда будет бесконечной праздничной процессией, карнавалом масок, по которому вечно будет томиться какая-то часть его души.