Он смотрел на дом и думал об ушедших годах, о тщете всех усилий, о сухой шелухе своего обмана, о своей беззащитности и страхе.
— Отсюда он кажется настоящим дворцом, — сказал Риджби глухо.
— А вы слышали раньше эту фамилию, Джо? Я говорю про Рокуэлла.
— Нет, — Риджби тешил себя надеждой, что ответил нормальным голосом. — Она мне ничего не говорит. — И поспешно добавил: — Не пора ли нам перекусить, Эдит? В Уэнворт-Хаусе есть кафе.
Она встала, расправляя юбку.
— Как-нибудь в воскресенье я приду напоить вас чаем к вам домой. Хотите?
— Ну конечно. — он боролся с тошнотворным ощущением роковой неизбежности. — Я просто не решался пригласить вас.
Она сказала весело:
— Ну, в таком случае я намерена стать частой гостьей в холостяцкой квартире. Да и уже пора, не правда ли?
Он внутренне отшатнулся, воочию увидев, как символ своей никчемности, пятнистое зеркало в «Апартаментах», мраморную каминную доску, две-три жалкие книги, — и тошнотный страх пронизал его ноги нитью слабости.
Эдит повернулась к нему, удивленная его молчанием.
— Так как же, Джо?..
— Да, конечно, пора, — ответил он торопливо, и собственные слова заставили его принять бесповоротное решение, которое сразу его успокоило: он должен уехать из «Апартаментов». Как глупо, что он не сообразил сделать это раньше! — Собственно говоря, — добавил он, удивляясь тому, как много лет понадобилось, чтобы высвободить даже такую частицу правды, — давно-давно пора, Эдит.
13
Риджби еще раз посмотрел на черную коробочку на столе перед Рокуэллом — коробочку, в которой лежали золотые часы с цепочкой — традиционный подарок служащим компании, уходящим на покой после тридцатилетней службы, и, восстав против него, восстал против всех присутствующих и против самого духа этого торжества.
Рокуэлл произносил речь:
— …и главное в работе, которой отдаешь жизнь, — это чувствовать, нет, знать, что ты внес свою лепту в развитие своей страны и в дело улучшения социальных условий во всех сферах жизни!
Вокруг стола, набирая силу, раздались одобрительные хлопки, зачинателем которых был сэр Бенедикт Аск. «Можно прямо поклясться, что он сам в это верит», — подумал Фиск. А Риджби сказал себе: «Арнольд все тот же. В каждом дюйме блистательный оратор, значительный человек».
Когда аплодисменты стихли, управляющий продолжал:
— Никому из присутствующих здесь сегодня не нужно напоминать, что в основу нашей организации был положен принцип общественного благосостояния и что мы во всем следуем нашему девизу «Fide et Fiducia» — «Верность и Доверие». Мы создали учреждение, позволяющее нашим согражданам пожинать плоды своей бережливости и своей предприимчивости и собственными стараниями обеспечивать себе независимость и самоуважение, которых ни благотворительность, ни правительство не в состоянии им дать.
Вновь сэр Бенедикт захлопал, подавая сигнал к общим аплодисментам. Он получал от всего происходящего огромное удовольствие. Съежившись в своем кресле, он не сводил глаз с Рокуэлла, одобрительно кивая, оценивая, как глава всего племени, качество исполнения священного ритуала. Во время войны Арнольд снискал большую известность своими речами на митингах, когда он ратовал за подписку на государственный военный заем или призывал молодежь вступать в армию, и, если он с легкостью изрекал прописные истины, он изрекал их искренне и убежденно. Как в его любимой цитате из Лорда Дансени:
Сэр Бенедикт вспоминал и поглаживал подбородок, а Рокуэлл смотрел вниз, на Холскома, на морщинистое лицо, толстые стекла очков, белую бахромку вокруг лысины.
— И, пользуясь этим случаем, я хочу сказать вам, мистер Холском, что ваша деятельность была необходима для осуществления этих идеалов, а ваша преданность тому, что все мы порой считаем механической рутиной, таила в себе глубочайшее значение. Я заявляю со всей искренностью, на которую я способен, что у вас есть все основания гордиться своей работой, все основания считать, что вы не зарыли в землю своего таланта.
И он с надлежащей торжественностью вручил Холскому часы. Холском произнес ответную речь — краткая хвала в адрес «Национального страхования» и сослуживцев, несколько слов благодарности, и все.
Начался обмен рукопожатиями, и Риджби ощутил официальное прикосновение ладони к ладони, завершавшее тридцатидвухлетнюю совместную работу.