— Ч-черт! — сказал он сквозь стиснутые зубы, и отчаяние придало ему новые силы. — Мы еще победим, крошка! — Он глухо сипел. — Осталась всего одна пара. Одна. Слышишь, одна! — хрипло выкрикивал он ей в ухо.
Четверо юнцов, зеленовато-бледных, словно они всю жизнь провели в пещере, не спускали глаз с Пегги — ее платье задралось выше ягодиц. Внезапно ее ноги поволоклись по полу.
— Нет, крошка, нет! — он судорожно подхватил ее и принялся щипать ей спину. Боль разбудила ее, она вздрогнула, и ее глаза открылись. Она попыталась поднять голову. Напрягая последние силы, он выпрямил ее, когда их ноги уже почти остановились.
Мимо проплыла другая пара, повернулась, двинулась обратно. Лицо мужчины в темных тенях, самодовольные бачки, губы презрительно кривятся.
— Брось трепыхаться, сынок. Тебе же хана. Эй, Молли, ну-ка улыбнись нам! — он взял свою партнершу за подбородок и повернул ее лицо к Слоуну. — Давай-давай, улыбнись!
Девушка улыбнулась, как восковой манекен. Он отпустил ее, и она продолжала двигаться сама, довольно твердо держась на ногах. Ее партнер рассмеялся и оглянулся через плечо на Слоуна.
— Свеженькая, как огурчик, видал? — И, снова обняв ее, убыстрил темп.
Внутри Арти лопнуло что-то самое главное. Он тщетно пытался задержать свою руку, скользившую вверх по спине Пегги. И вдруг замер, покачиваясь и глядя вниз.
Два человека подбежали к ним и отнесли Пегги на санитарные носилки у стены. Арти сел на край других носилок и уставился на нее, испытывая невыносимую горечь поражения. Он уронил голову на руки.
Кто-то из членов жюри сказал:
— Ей-богу, она тут пролежит до завтрашней ночи!
— Дай ей полчаса, — ответил другой, — и мы ее разбудим. — Он посмотрел на Слоуна. — Не повезло, приятель.
Арти лежал, вглядываясь в полотнища, свисавшие с лепного потолка. Он никогда не забудет лицо парня, который выиграл марафон, и лицо его партнерши тоже. А он выбросил на ветер свою пятерку, и папаша Пегги совсем на него озлится, хоть он и так уже зол дальше некуда. Другое дело, если бы он победил… победил… победил… Если бы не эта длинноволосая скотина, он был бы на коне. А Пегги не виновата, она до конца выложилась.
Он поглядел на нее, на осунувшееся от усталости лицо и почувствовал острую жалость. Все зря.
Когда они вышли из «Палэ», уже занималась заря. На улице никого не было. Вдоль тротуара выстроились мусорные бачки. Они шли медленно, обнявшись. Пегги опиралась на него и тихо плакала, не в силах успокоиться. Двери спортклуба Лайхардта были заперты. Мимо прогрохотал молочный фургон, и кучер задумчиво посмотрел на них. Они молча шли мимо решеток, закрывавших витрины, мимо безжизненных фасадов жилых домов. Хоть бы она плакать перестала!
И это тоже было оно — та ночь марафона в старом «Палэ», помнишь, Арти?
17
Дэнни вошел в зал и оглянулся, ища взглядом Слоуна, — ему казалось, что отныне какое-то хрупкое и плохо пригнанное звено соединило его с Арти, который выглядел на помещенной в воскресной газете фотографии не то как полоумный, не то как наркоман. «Мистер Слоун говорит: «Мы чувствуем себя хорошо». Ирония, заключенная в этой подписи, возрастала во сто крат из-за вымученной улыбки его партнерши — еще более идиотичной, чем даже у Молли.
В улыбке Молли было хоть какое-то тупое сознание происходящего, объяснявшееся, решил Дэнни, воздействием Джо Таранто, чья вкрадчиво жестокая усмешка подчеркивала подпись под их фотографией: «Победители».
Напряженно ощущая пропасть между «Национальным страхованием» и той средой, которую эти фотографии словно приписывали ему, Дэнни с тревогой думал, не обратил ли кто-нибудь внимания на совпадение фамилий его и Молли. И он весь напрягся, когда к нему подлетел Томми Салливен, которому не терпелось поделиться новостями.
— Ты видел — во вчерашней газете?
— Да, — кивнул Дэнни.
— Погляди-ка на его девчонку! Ну и парочка! — смаковал Томми. — Ему сегодня устроят хорошую проборку, вот увидишь.
Когда вошел Слоун, все взгляды исподтишка обратились на него. Кое-кто вообще не сдержался: две-три девушки захихикали, Томми Салливен насмешливо оскалил зубы, а Гарри Дент поднял над головой сложенные руки, как победивший боксер. Слоун посмотрел на часы и нагнулся над своей работой.
Вид у него был пришибленный и настороженный. Дэнни догадывался, что Слоун сейчас очень зол, и, воспринимая его, как частицу мира Молли, нелепо оказавшуюся вдруг в его собственном мире, испытывал жалость к этому угрюмому гневу, такому бессильному, обреченному на поражение. На что мог опереться Слоун? Да ни на что, как и Молли. Журнальные мечты о красивой жизни, о счастливом случае, который открыл бы перед ними выход, освободил бы от «Национального страхования».