Теперь, когда эта памятная записка отослана, ему придется поговорить с Льюкасом. Дольше откладывать нельзя. Старость, подумал он, влечет за собой много принудительных неприятностей, и это одна из них. Но тут есть и некоторая компенсация: то удовлетворение, которое он получит, руководя молодым человеком, наблюдая за его развитием, прививая ему свои собственные принципы и идеалы. Он был уверен, что сделал хороший выбор. Конфиденциальная характеристика не оставляла желать ничего лучшего — правда, не хватает гибкости взглядов, и этим придется заняться. Так, впрочем, часто бывает с высококвалифицированными специалистами: они следуют книжным правилам, страдают определенной узостью, скептически относятся ко всему, что может наложить на них обязательства, выходящие за раз навсегда установленные пределы. Однако Льюкас молод и, следовательно, поддается воздействию. Это будет не так уж трудно…
Когда Льюкас вошел в кабинет, Рокуэлл поднял голову от бумаг на столе и встретил его сердечной улыбкой.
— Добрый день, Мервин. Садитесь, пожалуйста.
Он отложил недочитанное письмо, стараясь подметить радостное возбуждение, которое не может не почувствовать молодой человек, знающий, что наступил один из решающих моментов его жизни. Он увидел сдержанную сосредоточенность, говорившую о скрытой силе, неожиданной и неприятной в неофите. Он сказал:
— Ну, Мервин, правление рассмотрело вопрос о вашем назначении на пост старшего бухгалтера, и вы были наиболее вероятным кандидатом, однако это место получит мистер Росс, а для вас было решено создать совершенно новую должность — моего личного и доверенного помощника.
Сосредоточенный взгляд Льюкаса не изменился. Ни улыбки, никакого видимого знака радости — только по-прежнему слегка нахмуренные брови, мысленная оценка предложенного и вежливое, но осторожное согласие:
— Благодарю вас, мистер Рокуэлл.
— Ваши прежние обязанности были строго ограничены и определены, а теперь вам придется заняться самыми основами деятельности нашей компании, — продолжал Рокуэлл более официальном тоном, — и вам необходимо будет научиться оценивать всю совокупность различных взаимодействующих сил. Управление такой компанией — это не просто процесс занесения записей в книгу, и в первую очередь вам надо будет воспитать в себе гибкость мысли — отнюдь не распущенность, но умение видеть дальше жестких и суровых требований годового баланса.
Рокуэлл посмотрел в окно, и, когда он вновь заговорил, его слова предназначались не для тесных пределов кабинета, а для всего города, для всей страны, одним из многих сердец которой был этот город.
— «Национальное страхование» не просто деловое предприятие, Мервин. Это учреждение, в первую очередь заботящееся о нравственной основе нашей нации. — Он помолчал, а затем продолжал с решимостью: — Это может показаться вам слишком смелым утверждением, однако оно соответствует истине. Да, конечно, мы — финансовое учреждение, однако для нас альтруизм — куда более действенная сила, чем, скажем, для большого универмага. — Он улыбнулся. — Я прибегнул к такому сравнению, только чтобы пояснить свою мысль.
Льюкас кивнул. Все это было лишним — и забавным. Когда нужно рассуждать о выеденном яйце, Рокуэлл — настоящий гений. Делец-политикан. Спорить с ним не приходится, но от его слов остается ощущение, что ты повисаешь в пустоте.
— Все дело в том, Мервин, что мы ничего не продаем. Страховой полис не продается — это договор, заключаемый на основе взаимного доверия. Он создает «определенные моральные ценности — бережливость, честность, независимость, самостоятельность, чувство ответственности — все то, без чего нация не может стать «сильной. Короче говоря, мы творим тот стимул и тот идеал, которые невозможно обрести в существующем на налоги государственном обеспечении и тем более в благотворительности. Вы согласны с этим?
— Да, — ответил Льюкас, — я с этим согласен. (Кем себя считает этот напыщенный болван, мессией, что ли?)
— Я так и предполагал, — Рокуэлл взял сигарету и пододвинул через стол папиросницу к Льюкасу. Тот ответил вежливой улыбкой, означавшей отказ, и Рокуэлл продолжал:
— У меня есть друг, банкир, который не верит в эту мою теорию, а я считаю, что главная беда нашего времени заключается именно в отсутствии веры в высокие принципы. Это прямой вызов нам. И ответить на него мы можем, только демонстрируя наше единство с обществом и способствуя опровержению идеи послевоенных лет, будто финансовая машина — это бездушное чудовище.
Рокуэлл откинулся на спинку кресла, испытывая большое удовольствие оттого, что мог высказать такие глубокие мысли. Но был ли он понят? В конце концов он сказал: