Назад они шли молча — возбуждение было слишком сильным для слов. Остановившись на тротуаре против ее дома, они оглядели фасад: сквозь занавески окна в передней пробивалась полоска света.
— Они дома, — сказал он. — Черт… — его голос замер, захлестнутый горечью обманутой надежды и желания.
— Может быть, они все-таки ушли? Мама всегда оставляет свет в прихожей, чтобы одурачить грабителей. А все другие окна темные.
Они перешли через улицу.
— Ну, авось они не задумали одурачить нас, — сказал он и открыл калитку: его тело покалывали иголки нетерпения, смешанного с тревогой. Он перебежал газон и заглянул в окно коридора.
— Там всюду темно, — сказал он, но Пегги растерянно поглядела на него.
— Я не захватила ключа, Арти, мы же не можем войти! — она была готова расплакаться.
Он уставился на темную полосу двери рядом с ярким прямоугольником из цветного стекла, и от панического отчаяния на шее и ладонях у него выступил пот.
— Попробуем окна, — сказал он.
Пегги следовала за ним по пятам, пока он дергал рамы и заглядывал внутрь. Какого черта они запирают все окна? Что, по-ихнему, у них можно украсть?
Обойдя дом, он яростно рванул кухонное окно. Оно подалось, и он дергал его и раскачивал так, что стекла отчаянно дребезжали.
— Только не разбей его, Арти! Ради бога! — испуганно шептала Пегги.
Увидев воткнутую в грядку лопату, Слоун схватил ее, вставил между подоконником и рамой и осторожно нажал. Задвижка отскочила. Он метнул лопату в грядку.
— Было время, я так на жизнь зарабатывал, — сказал он, распахивая окно и перелезая через подоконник.
Он впустил Пегги, и они принялись ползать на четвереньках по полу, заглядывая под стол, буфет и стулья в поисках винтов от задвижки. Словно пара мартышек, которым кинули арахис, подумал Слоун.
Наконец он нашел винты и ручкой ножа забил их на место. Этот эпизод был оскорблением ему, им обоим, но с первым же объятием унизительное ощущение исчезло, рассеянное жаром страсти. Он с издевкой вспомнил старика Бенсона, и удовлетворение стало от этого еще полнее.
Они прошли в комнаты, и на кушетке Пегги стряхнула с ног туфли. Арти улыбнулся в полумгле и притянул ее к себе, положив руку к ней на грудь.
— Милый…
Исчезли все двери и окна, исчезли угрозы, насмешки, запреты, и был только распахнутый, нежный, теплый и плодоносный мир.
20
Все лампы в квартире горели, и Риджби переходил из комнаты в комнату, проверяя, все ли в порядке, не осталось ли следов излишних усилий. Хорошо продуманное смешение новой мебели с подержанной было блестящей идеей, решил он, обладание старой, привычной мебелью создавало иллюзию прошлого.
Он посмотрел на часы на каминной полке и на себя самого в золоченой раме зеркала над часами. У глаз залегли усталые морщины, но в общем впечатление было недурное. И хорошо, что он остановился на вельветовой куртке. Домашняя, уютная, она соответствовала не только зрелому возрасту, но и зрелому характеру — тому сочетанию корректности и уверенности, которое выработалось в нем за время знакомства с Эдит.
Он перевел дух. Все было завершено, все учтено до последней детали.
Выходя из комнаты, он погасил свет. Обошел квартиру и погасил все лампы, кроме торшера в углу гостиной и бра в передней. Неяркий свет усиливал праздничность его настроения и навевал задумчивый покой. Этот вечер должен что-то принести.
Теперь у него вполне солидный адрес — «Маноа», Элизабет-Бей. В вестибюле, в списке жильцов — и его фамилия четкими, аккуратными буквами. Это тоже придает человеку солидность, как табличка с фамилией на служебном кабинете. А квартирная плата? Трудно забыть, что она превышает половину его заработка. Но сегодня он об этом забудет. Этот вечер принадлежит ему, и в этой квартире он сам принадлежит себе, как никогда прежде.
Зазвонил дверной звонок. Он отозвался эхом в сердце, захлестнул слабостью перед решительной минутой. Затем Риджби взял себя в руки и пошел к входной двери.
— Добрый вечер, Эдит. Входите, входите!
— Ну, Джо, наконец-то я здесь! — сказала она весело, снимая шляпу и оглядывая комнату. — У вас очень мило и уютно к тому же… Да-да, очень мило.
— Я рад, Эдит, что вам тут нравится. Немножко уюта — единственная компенсация, которую может получить холостяк за свое одиночество, — добавил он без запинки, так как эту фразу отрепетировал заранее.
Опустившись в кресло под торшером, Эдит посмотрела на него.
— Я решительно настаиваю, чтобы в следующий раз вы оказали мне подлинно холостяцкое гостеприимство и допустили меня на кухню. Ведь именно это условие я ставила, если помните.