— Это очень хорошо, Джо. Надеюсь, мне удастся и дальше их поднимать.
Риджби почувствовал, что вся оставшаяся его жизнь сжалась в те несколько секунд, после которых он сказал:
— Тогда вам придется выйти за меня замуж, Эдит.
Она улыбнулась ему:
— Конечно. Я об этом уже думала. Хотя в нашем возрасте такая идея и кажется немного странной. Наверное, потому, что она утратила былой романтический блеск. Но ведь такой блеск вообще недолговечен, не так ли? Он быстро тускнеет.
— Для меня этот вечер полон такого романтического блеска, какого я не знал за всю свою жизнь.
Боясь поверить этому, она накрыла его руку своей.
— Вы очень добры, Джо. Мне даже захотелось стать на тридцать лет моложе.
— Не надо этого хотеть, — сказал он настойчиво. — Я не хочу жить с вами в мире ретроспективных фантазий. И не надо грустить о том, что мы такие, какие есть. Я должен вам сказать одно, Эдит: для меня это начало. У меня нет прошлого.
Эдит сделала движение к нему, и он ее обнял. Их лица почти соприкасались, и она прошептала:
— Пусть прошлое хранит свои тайны. Мне все равно какие. Мне важно только то время, которое нам осталось провести вместе, и если это сделает вас счастливым, мне ничего другого знать не нужно.
Ночную тишину разбудили рожки, свистки и крики. Рявкнул автомобильный сигнал, а внизу на тротуаре кто-то отчаянно загремел связкой консервных банок.
Эдит улыбнулась.
— Счастливого Нового года, Джо, — ее губы нежно коснулись его щеки.
На секунду Риджби онемел. Словно этот краткий миг увенчал труд всей его жизни. А потом, преодолевая чувство, которое замело пеплом его горло, он прошептал:
— Счастливого Нового года, Эдит.
Она прижала палец к его губам.
— Слушайте колокола! Нам будут звонить колокола, Джо, или мы обойдемся без них? Пожалуй, для такой торжественности уже поздновато.
24
Толпа гостей покинула бальный зал и перешла на украшенную гирляндами террасу, откуда открывался вид на сад, весь в цветных фонариках, и на тихие темные воды бухты. Столики с ужином были расставлены, как, несомненно, будет написано в светской хронике, «с той восхитительной непринужденностью, которая столь характерна для празднования Нового года в «Пристани».
Миссис Рокуэлл расхаживала среди столиков, заставленных блюдами и бутылками, обращалась то к одному гостю, то к другому с любезной фразой, отвечала улыбкой на комплименты — ради бога, не дожидайтесь особых приглашений, какие же церемонии под Новый год!
После ужина они еще вернутся в зал и немного потанцуют, чтобы до наступления полуночи успело восстановиться праздничное настроение. А потом «Забыть ли старых нам друзей», и хоровод, и смех, и щемящая грусть под крахмальными манишками, и память, воскрешающая былых друзей, чтобы петь и танцевать с ними, пока уходит старый год.
Выбрав ножку цыпленка, Ральф Морган несколько секунд молча смотрел на гостеприимного хозяина, а затем сказал:
— Так, значит, они, наконец, решили снять часть груза с вашей спины, Арнольд? Ну как, из этого молодца выйдет толк?
— Несомненно, Ральф, — Рокуэлл говорил равнодушно. Ему очень не хотелось, чтобы Морган продолжал разговор на эту тему, и он упрекнул, себя: зачем было ее касаться?
Обгрызая цыплячью ножку, Морган заметил с грубоватым добродушием:
— Человек по вашему собственному подобию, э?
Настроение Рокуэлла испортилось. Неужели Ральф не способен понять, что ему этот разговор неприятен? Впрочем, с подобной мелочью считаться тот все равно не стал бы.
— Ни в малейшей степени, — ответил он коротко, — но тем не менее из него может выйти толк.
Морган сочно хохотнул.
— К тому времени, когда вы кончите возиться с ним, он станет еще одним побегом старого корня и будет этим гордиться, — Он повернулся к Риверсу, который держал в одной руке сандвич, а в другой рюмку с хересом, и спросил:
— А вы что скажете, Берни?
Риверс подумал: «Я знаю, назойливый ты дурак, что именно с большим удовольствием сказал бы я тебе!» Вслух он ответил:
— Я не сомневаюсь, Арнольд знает, что делает, и, что бы он ни делал, все будет хорошо, в этом я тоже не сомневаюсь.
— Во всяком случае, намерения всегда будут самыми лучшими, — добавил Рокуэлл, улыбнувшись Риверсу. Он уже давно думал, что «Национальное страхование» в руках Льюкаса утратит отпечаток его личности значительно быстрее, чем здание компании — отпечаток личности архитектора, который его строил.
Причмокнув и засовывая в рот последний кусок цыпленка, Морган сказал: