— Ну и что бы вы сделали с этими деньгами?
— Удрала бы из этой страны, — ответила она. — Села бы на первый пароход, отходящий в Европу, на Восток, в Америку. Уж я бы выбралась из этого склепа, предупредив об уходе ровно за одну минуту.
Казалось бы, банальные слова, золотая мечта подростка новой эры, но у Полы они прозвучали по-настоящему искренне, выражая живую и страстную потребность.
Когда она отошла, Джадж сказал:
— Эта девица думает, что она неотразима.
Он закрыл сумку с деньгами и отнес ее в хранилище.
Дэнни смотрел, как Пола надевает чехол на машинку. Томление в её голосе и глазах добавили Европу, Восток и Америку к тому длинному списку возможностей, в котором сам он фигурировал в качестве примечания, набранного самым мелким, почти неудобочитаемым шрифтом.
Когда он проходил мимо Риджби, тот поднял голову и спросил:
— Большие поступления сегодня, Дэнни?
— Обычные, мистер Риджби.
— Деньги — это большая ответственность, — сказал Риджби, — и то, что они проходят теперь через ваши руки, вам очень полезно.
Это было одно из тех произвольных утверждений, которые приподымают краешек правды, словно краешек театрального занавеса, открывая ноги актеров.
— Ну, мою работу нельзя назвать ответственной, — сказал Дэнни, — нужно только уметь считать.
— Вас по-прежнему не удовлетворяет ваша работа, не так ли? — спросил старший клерк.
— Да, по-прежнему.
— Возможно, это чувство у вас никогда не исчезнет.
Дэнни нахмурился. До сих пор Риджби всегда старался его ободрить.
— Но почему? — спросил он. — Ведь существует же достаточно ответственная работа.
Зал уже совсем опустел, только Гарри Дент и Джим Лейкер еще надевали пальто. Но Риджби их не видел. Он словно искал ответ там, куда не мог проникнуть взгляд, за внешней оболочкой предметов, в глубинах гранита и кирпича. Он медленно произнес:
— Видите ли, учреждения вроде этого не всегда так велики, как кажется. На самом деле они вовсе невелики, если только значимость не будет привнесена в них со стороны.
Риджби умолк.
Да, это было так, это была правда. Тут все держалось на человеке, на мысли, на идее, скрытой за действиями, на вере — на всем том, что стремился постигнуть Дэнни.
Старший клерк продолжал:
— Мистер Рокуэлл производит впечатление человека, способного на это. И я бы не сказал, что он потерпел в этом неудачу. Но, пожалуй, жить он может, только оставаясь королем в своем замке.
Все та же его неприязнь к Рокуэллу! Дэнни вспомнил управляющего — таким, каким видел его раза три-четыре в вестибюле, — и сказал:
— Вы хотите сказать, что он считает себя своего рода помазанником божьим?
Риджби улыбнулся. Очень удачно сказано. Мальчик, возможно, далеко пойдет. А может быть, он обречен прозябать в безвестности. Слишком многого ждет, чтобы удовлетвориться мелкими триумфами, чтобы подлаживаться к мелким людишкам.
— Можно назвать это и так, — произнес он вслух. — Арнольд Рокуэлл превратил компанию в свою собственность. Он наложил на нее отпечаток своей личности и, пожалуй, своих идеалов. Мне часто доводилось его слушать, и, по-моему, он говорит искренне. Однако я все чаще склоняюсь к мысли, что он видит перед собой идеал, которого в действительности не существует.
— Но как же не существует, если им определяются его поступки?
— Возможно, он не существует только для меня, — не стал спорить Риджби. — Однако я твердо знаю одно: деловое предприятие способно подогнать человека под определенный стандарт. И во время этой обработки полностью поглотить его личность. А каким способом можно избежать такой судьбы, я не знаю.
Он откинулся на спинку стула, а Дэнни, повинуясь внезапному порыву, продекламировал:.
Стихи показались ему невыносимо напыщенными, и он уставился на чернильницу, жалея, что не сумел удержаться.
— Кто это написал, Дэнни?
— Шекспир О’Рурк.
— Да неужели! Мне нетрудно представить себе, как эти слова произносит Арнольд Рокуэлл — если бы он чего-то добивался или если бы ему нечего было терять.
Дэнни молча ждал. Риджби сидел нахохлившись: руки бессильно лежат на коленях, взгляд обращен в себя, и глаза кажутся пустыми, словно стекляшки. В опустевшем зале стояла тишина. Выходящее на запад высокое окно горело оранжевым пламенем заходящего солнца, и чудилось, будто в тишину проникает что-то жуткое, и это что-то исходит от Риджби, который погрузился в непонятный транс, а может быть, даже и умер. Когда, наконец, он заговорил, его голос был глухим и беззвучным, словно далекое эхо мыслей.