Рокуэлл закурил и откинулся на спинку стула, вновь самоуверенно и благодушно, потому что опять, как всегда, нашлись нужные слова: на этот раз — чтобы облечь его власть в форму благожелательного совета. Тем не менее потребность убедить собеседника еще не была полностью удовлетворена, и он продолжал, не замечая упорного молчания Риджби:
— Мы все можем считать, что жизнь обошла нас заслуженной наградой, и при этом все можем быть правы. Но зачем превращать это в проблему? В конце концов это бессмысленно, не так ли?
— Конечно, — сказал Риджби. — Это мне ничего не дало бы.
— Вот именно! Именно это я и хотел услышать. А теперь я вам скажу то, что, несомненно, хотели услышать вы. В конце этого года вам предстоит уйти на пенсию, и я занялся этим вопросом. Пенсия не отвечает вашим заслугам, и я намерен добиться ее увеличения. Оно будет не очень большим, но ведь и это кое-что, и я не сомневаюсь, что правление мне не откажет. Надеюсь, что в ближайшие две-три недели я смогу сообщить вам о его согласии.
Риджби смотрел на ковер. Благодарность порой порождает чудовищную внутреннюю неловкость, подумал Рокуэлл. Перед такой неожиданной удачей старик был беззащитен.
Риджби медленно поднял глаза. Это были кроткие водянистые глаза стареющего человека, но в них не отражались ни бессилие, ни покорность, которые прежде видел в них Рокуэлл. Риджби смотрел на человека, распоряжавшегося теми силами, которые привели его в этот кабинет, чтобы он услышал окончательное решение своей судьбы, но каким-то образом непрочная ткань его жизни выдержала, и он сказал твердым голосом:
— Вы были так добры, что посоветовали мне не принижать себя в собственных глазах, Арнольд. И я не собираюсь делать этого. Я неудачник, но не собираюсь принимать награду за свою неудачу. Это единственная победа, которой я могу добиться. Мне это кажется логичным и осмысленным. Для меня это самый осмысленный поступок за всю мою жизнь.
Рокуэлл слушал его растерянно. Неужели человек способен так долго прожить без всякого внутреннего жара и все же перейти в нападение, когда, казалось бы, он уже совсем обессилел? То, что представлялось ему психическим сдвигом, перестало быть поводом для жалости, превратилось в оскорбление, почти в посягательство на прерогативы управляющего. А раз так, он не станет спорить, уговаривать или убеждать.
— Если вы относитесь к этому таким образом, то мне больше нечего ни сказать, ни сделать, — резко бросил он. — Вы сеете, вы и будете пожинать.
По лицу Риджби пробежала легкая улыбка.
— Очень удачно сказано, Арнольд, — ответил он, вставая. — Именно таково мое намерение.
Теперь, лежа в постели и глядя на серый прямоугольник окна, он думал о наступающем дне. В течение прошлой недели он уже сотни раз вновь и вновь переживал этот день и сейчас опять прожил его — минуту за минутой; испытывал себя, выискивал просчеты, отвечал на сомнения, сталкивался с неизбежными подозрениями, преодолевал их, с торжеством вступал в свою новую жизнь. Скоро будет назначен день свадьбы. Ждать ему остается недолго.
Окно зарумянилось. Риджби пошевелился, разрывая оковы воображения, и в комнате вдруг стало светло.
Одеваясь, он взял новый галстук. Этот галстук никак не вязался с поношенным костюмом из синей саржи, но он видел в нем материальный символ принятого решения, залог своей веры. Чемоданчик, который он захватил с собой и в котором лежал старый грязный костюм, должен был сыграть важную роль. Во время обеденного перерыва он отнесет костюм в химическую чистку, где клиентам выдают квитанцию. Неторопливо шагая по Дарлингхерст-роуд в толпе идущих на службу людей, Риджби знал, что его намерение бесповоротно и что его совесть спокойна. Он обработал себя настолько, что мог уже бросить вызов миру, обработавшему его еще раньше.
Втиснувшись в трамвай, Риджби простоял до конца поездки — впрочем, короткой. Напряжение не проходило. Другого он и не ждал. Какой человек на его месте не испытывал бы в этот день страха? Он думал: даже профессиональный преступник нервничает, как бы хорошо ни был рассчитан риск.