— Скажите мне, — потребовал он, — на что, собственно, вы хотели бы рассчитывать?
Дэнни начал карабкаться на утес. Он поднимался медленно, нащупывая надежную опору.
— На возможность показать, на что я способен, мистер Рокуэлл, — он замолчал и уставился на свои колени; как выразить самую суть того, что ему нужно? — Дело не в том, чтобы получать большое жалованье, — сказал он. — И не в том, чтобы получить право называться тем-то и тем-то. Необходимо верить, что ты делаешь нужное дело, а иначе к чему все это? И здесь я как раз и хочу найти для себя нужное дело. Так могу я на это рассчитывать?
— Да, — не задумываясь, ответил Рокуэлл, — Безусловно. — Опершись локтями о стол, он всматривался в горевшее оживлением лицо, лицо поколения, которое больше не было для него потеряно. Ведь только что лейтмотив всей его жизни был сформулирован этим невероятно юным мальчиком. — Я рад, что вы сказали это, Дэнни. Когда вы узнаете больше и поймете сущность «Национального страхования», перед вами откроется возможность конструктивной деятельности. Мы играем важную роль в жизни нашей страны, и, во всяком случае, я могу заверить вас, что здесь делается нужное дело, — он испытывал почти отеческую благодарность за предоставленный ему случай высказать все это. И ему хотелось продолжать. Он еще больше наклонился над письменным столом. — Находить удовлетворение в своей работе — это и значит жить. Все прочее — всего лишь существование. Именно это вы уже и поняли. Такая вера вещь сугубо личная. Следуйте ей, и она, возможно, приведет вас в это кресло. Ничего лучшего я не могу вам пожелать. Но я хотел бы посоветовать вам не требовать слишком многого слишком рано.
Когда Дэнни вышел от управляющего, ему хотелось свистнуть, рассмеяться, запеть. Об этом разговоре надо будет рассказать Риджби. И Поле. Каждое слово навеки запечатлелось в его сознании — ведь это же поворотный миг всей его жизни!
В кабинет управляющего вошел Льюкас и, источая тактичное молчание, направился к своему столу. До чего же типично, подумал Рокуэлл, и до чего фальшиво! Он сказал:
— Мальчик, конечно, ничего не знает.
— Как и следовало ожидать. Боюсь, это неразрешимая загадка, — и, словно не желая упустить хотя бы малейшую возможность ее разрешения, он задумчиво добавил: — Нет ли оснований полагать, что Риджби страдает какой-нибудь манией? Он ведь мог подобрать ключ к сейфу — даже много лет назад. Впрочем, готов признать, что это представляется мне маловероятным.
— И очень хорошо, — Рокуэлл был резок. Уж лучше так ничего и не узнать, чем выслушивать Льюкаса в роли сыщика-любителя. — Я побеседовал с О’Рурком. Мне кажется, этот мальчик подает надежды.
— Он очень добросовестен, — ответил Льюкас. — Многообещающий тип характера.
— В таком случае нам следует присмотреть, чтобы это не пропало втуне. — Взяв блокнот с записями, предстоящих дел, он начал его перелистывать. — Будьте так добры, Мервин, подождите прибытия полиции у мисс Стайлс, — сказал он. — В курс дела их введете вы.
Когда Льюкас вышел, Рокуэлл встал и направился к окну. Он думал: этого человека не следовало бы назначать на должность, связанную с выработкой курса, которого будет придерживаться компания. Он, безусловно, надежный помощник, но иногда чувствуется, что его сдержанность — только маска, скрывающая критическую усмешку и даже презрение. А жаль, потому что он удивительно работоспособен и прекрасный специалист.
Но безнадежно узок. Для Льюкаса нет и не может быть причины или результата, если их нельзя выразить черным по белому в годовом балансе, для него невозможна победа принципа над экономическими требованиями, для него не существует идеала выше служения собственным целям. Здесь, в своем собственном кабинете, Рокуэлл уже ощущал неприметные изменения былого порядка. И винил в этом себя. За все долгое время своего пребывания на посту управляющего он никогда не встречал явного противодействия и правил самодержавно — сам себе хозяин и хозяин тех, кто осуществлял его политику. Нет, ему следует получше узнать людей, проталкивающихся теперь на должности, которые открывают путь к его креслу. К этому времени он должен был бы уже хорошо знать своего преемника. О’Рурк лет через двадцать? Слишком долгий срок, чтобы серьезно взвешивать такую возможность. Но только не Льюкас. Если он позволит Льюкасу остаться, то через три-четыре года окажется во власти оккупирующей державы, чьи принципы ему глубоко отвратительны. А сколько еще служащих «Национального страхования» посмеиваются про себя, как Льюкас? Он испытывал дружескую теплоту единомышленника к мальчику, который сам, без подсказки, заговорил на его, Рокуэлла, языке, и почувствовал глубокое сожаление, что времени так мало и он в лучшем случае успеет только, направить его на правильный путь и пожелать ему удачи.