Бросив тлеющий окурок, он дрожащей рукой достал новую сигарету и свернул в переулок, где стояла машина. Дома тут были такие же, но в желтых озерцах света у стен виднелись неясные фигуры, и такие же фигуры прогуливались по тротуарам. Он шел медленно, настороженно: все нервы напряжены и чутко воспринимают мельчайшие оттенки того, чем веет от темных силуэтов, из распахнутых дверей.
На пороге стояла женщина, выхваченная из сумрака светом уличного фонаря: медный отлив волос, накрашенное кукольное личико, белый джемпер, плотно обтягивающий крупную грудь, тихий голос — «привет, миленький». А он — полый барабан, отзывающийся на звук: звук отдается в нем, и барабан вибрирует, и уже то, чем насыщен воздух, оказывается единственной реальностью, и тема этой ночи бьется в нем на самой высокой ноте.
Он остановился и оглядел ее.
— Зайдешь, миленький? — она улыбнулась и отступила в тень передней.
Ощущение вины помешало ему говорить, но не войти. Ладно, значит, так! Он споткнулся о ступеньку.
— Хлебнул чуток, миленький? — в голосе сквозила опаска, порожденная опытом.
— Нет, — ответил он. — Просто оступился.
Дверь закрылась. Он пошел за ней в комнату: жаркую, душную от табачного дыма — плотные занавески на окнах, скверный ковер на полу. Его нервное возбуждение внезапно угасло, и он нерешительно остановился на пороге — его мужество иссякало струйками панического страха.
— Ну, не стесняйся, миленький. Чего это ты? (Смех совсем рядом с ним, женское тело совсем рядом с ним.) Снимай пиджак и садись в кресло. И знаешь что — мне нравится, когда мужчина чуток робеет. Это значит, что он чувствительный, что ли.
Он посмотрел на нее. Робеет? Кто это робеет? Этого он еще ни от одной бабы не слышал.
— Ничего я не робею, — заявил он. — Просто надо время, чтобы оглядеться.
Она села к нему на колени, вздернула юбку, прижалась к нему.
— И правильно, миленький. Тут тебе беспокоиться не о чем.
— А я и не беспокоюсь, крошка. Я в полной форме, — его ладонь легла на ее бедро, продвинулась дальше, устанавливая контакт между ними, совершая большое турне умело и уверенно.
— У тебя найдется два фунта, миленький?
(Что найдется? Два фунта? Бородатый анекдот: покупает он или арендует?)
— Найдется, конечно.
Вот — и дело с концом («расходов будет больше, а несколько лишних фунтов — это не пустяк»), и назад туда, где нет запретов, сожми сознание в тугой комок похоти, и пусть оно, раскаленное добела, устремляется навстречу своей единственной судьбе — передышке от власти навязчивой мечты.
Слоун поднял голову. Свет незатененной лампочки больно ударил в глаза, и он отвернулся. И увидел комнату. Ну и грязища же! Он провел рукой по плечу женщины, пытаясь разогреть страсть, но она игриво похлопала его по щеке, перекатилась на другой бок и села на краю кровати. Он исподтишка наблюдал, как она, подойдя к зеркалу, принялась поправлять прическу. Как будто и не было ничего. И внезапно он ощутил себя совсем голым. Черт! Да ведь он и вправду голый. Он взглянул на свою одежду, кучей сваленную на стуле, где-то в неизмеримом отдалении, а потом соскользнул с кровати, вздрагивая от ее скрипа.
Женщина красила губы и не смотрела на него.
— Я сейчас тебя выпущу, — сказала она.
— Угу… как тебе удобнее. Я не тороплюсь.
— Иди сюда, мне больше зеркало не нужно.
— Спасибо.
Он поправил галстук. Она надела халат и спросила:
— Все в порядке?
Он пошел за ней в переднюю.
Вечер был все таким же: улица, фигуры среди теней под электрическими лунами, висящими в настороженной тишине, осколки света из дверей и окон. Слоун ускорил шаги. Он дошел до машины, остановился и посмотрел вверх. Там ярко светились ярусы больничных окон, и он вдруг почувствовал себя маленьким и одиноким. Истекшие полчаса лежали на нем холодным грузом, и он сказал себе, что неплохо встряхнулся — нет, что ли? И еще не родился мужчина, который упустит случай, если уж он ему подвернулся. Но, пожалуй, он больше с этим связываться не будет. А одно он знал точно: хорошо, что Пегги не ждет его сегодня дома.
39
Дэнни и Пола спустились по лестнице библиотеки и пошли в «Домейн», а там по темной, обсаженной смоковницами аллее через зеленую лужайку к скамье над бухтой.
Дэнни сказал:
— Гоген идет прекрасно, как по-твоему?
— Он — чертовски интересная личность, Дэнни. От респектабельного французского дельца до таитянского нищего! Это показывает, что может сделать с человеком искусство.