— Да нет же, с подлинным верно. Читайте подробный отчет в нашем следующем выпуске. А ты писал последнее время?
— Немножко.
— И продолжай писать. Я в тебя верю, Дэнни-Дэн. А папа по-прежнему очень хочет с тобой познакомиться.
— Я был бы очень рад, но, очевидно, это удовольствие предстоит мне только в глубокой старости.
— Ну, сейчас встреча с ним не доставила бы тебе удовольствия. Он так и кипит. Видишь ли, ему намекнули, что в обеденный перерыв ему лучше читать бюллетени Торговой палаты, а не Бодлера. Начальству читать романы на службе — значит оказывать разлагающее влияние на подчиненных. Учти на будущее.
— Ну, мне пока это не грозит.
— Но ты же потенциальный кандидат в начальство. Так смотри поберегись, не испорти себе будущей карьеры.
Ирония, оставляющая горький осадок. Он сказал:
— Спасибо за совет, Пола.
— Ну, вот он и рассердился. И тут я делаю изящный прощальный поклон. Я правда кланяюсь, Дэнни-Дэн.
Повторное обещание позвонить ему, более или менее небрежное «до свидания» — и конец. Дэнни вышел из будки: после ее духоты ветер показался ему прохладным. Он пошел по Глиб-роуд, не сознавая, куда идет, обдумывая их разговор. Чуть-чуть ожила ее прежняя теплота, но ни следа обещания, которым остался для него их вечер в клубе. Может быть, она его избегает? Он не был в этом уверен. Но сегодня он услышал в ее голосе свободу, и теперь, пока он шел по улице, все, что было пленного в нем, кричало, требуя освобождения, — и напрасно.
Он увидел встающую над домами церковь, услышал гул органа и голоса…
Он стоял у ворот, у каменных ступеней, глядел на витражи, благостно сияющие в сетке древесных ветвей, и рассеянно слушал. Звуки органа замерли, и неясное бормотание отозвалось в его мозгу словами «Благословения», повторяющегося из воскресенья в воскресенье, из года в год:
Он грустно пожал плечами. Теперь все это для него мертво. Из церкви стали выходить люди — силуэты на фоне освещенной арки. В дверях преподобный Рейди пожимает руки, произносит елейные слова, внутри старик Митфорд собирает молитвенники, а на лужайке в кружке молодежи стоит Изер Тейлор — кроткие голубые глаза, кукольный рот. Но тут он подумал о своей матери, как-то особенно остро почувствовал, что он здесь чужой, и поспешил уйти.
Дойдя до самого моста, он оперся о перила и стал смотреть на бухту, на танцующие в ней звезды, на гигантскую диадему лайнера у причала. Он вновь ощутил, каким надежным приютом было «Благословение». И это был довод в пользу его матери — извечная гарантия, путь к благодати на земле яко же на небеси. «Узрите, бог моя опора…». Но где он, бог?
Почти год прошел с тех пор, как этим вопросом завершилась его «беседа» с преподобным Рейди. Он вернулся домой со службы, а в гостиной его ждал преподобный Рейди.
— Ну, Дэнни, как поживаете? — Они пожали друг другу руки, и Марта тактично удалилась. — А я только что спрашивал у вашей матушки, почему вы больше не ходите в церковь, как раньше.
— И она вам сказала?
— Нет, не сказала. По-видимому, она сама не знает.
Дэнни испытывал полное равнодушие к их попытке заставить его вновь узреть свет, и немного расшевелило его только воспоминание о прошлом, когда ему приходилось молча слушать, как этот человек утверждает и доказывает, недосягаемый для возражений. Теперь, как и тогда, он почувствовал, что ему предъявляются требования, которые он не обязан выполнять. И он сказал резко:
— Я перестал ходить в церковь потому, что одна из ваших прихожанок заподозрила во мне потенциального насильника. Это была неправда. Однако у истины есть много граней, и это только моя точка зрения.
Рот священника полуоткрылся, высокий лоб покраснел.
— Какая возмутительная нелепость! — это было произнесено с негодованием и недоверием. — Я слишком хорошо вас знаю. Все вас знают! Вы не могли дать основания для подобного подозрения! Вы не осмелились бы!
Дэнни пожал плечами.
— Говоря откровенно, теперь это меня не интересует.
Преподобный Рейди оперся локтем о каминную полку. Он заставил себя говорить спокойно.
— Послушайте, Дэнни, что бы ни произошло, все уже кончено и забыто. Я знаю, какое впечатление могло произвести на вас такое дикое недоразумение, но позволить, чтобы оно столь губительно повлияло на ваш образ мыслей, — это несравненно страшнее. Мы не имеем права винить бога за собственные ошибки и за ошибки других людей. И мы не имеем права говорить: «Раз то-то и то-то произошло со мной, я отвернусь от бога». Это значило бы отречься от справедливости и благих мыслей. И было бы к тому же трусостью. Почему не воззвать к богу, опираясь на истину, или не попросить его о прощении? Бегство — это признание поражения, словно вы стыдились прямо взглянуть на то, что было скрыто в вашем сердце. Разве это не так?