— Потому что сейчас эта тайна погребена глубоко под толщей ледяной воды, вдали от цивилизации, куда не всегда достает даже ваша сила, — я позволил себе едва заметную усмешку, чувствуя легкое головокружение после рискованного маневра с защитой. — Но поисковые подлодки Щ.И.Т. а буквально на днях засекли аномалию и вот-вот поднимут «Валькирию». Стив Роджерс, живой символ надежды для миллионов, скоро очнется в совершенно чужом, пугающем мире. Если первым делом он узнает, что его лучший друг превращен в бездушного киллера на поводке у Александра Пирса, эта надежда рухнет вместе с верой в человечность. Капитану нужен Баки, а не Зимний Солдат. Мы обязаны дать Роджерсу повод бороться дальше.
Ксавье медленно перевел дух, справляясь с обрушившимся откровением. Его взгляд вновь потеплел, наполнившись кристально ясной решимостью.
— Это меняет всё, Маркус. Абсолютно всё. — Чарлз тяжело вздохнул. На мгновение мне показалось, что на его плечи зримо опустился груз исторической ответственности. — Я дам сержанту шанс вернуть себя. Это всё, что я могу обещать. Процесс потребует времени и ювелирной деликатности. Мы начнем завтра утром, когда нервная система Барнса окончательно стабилизируется. А сейчас вам следует отдохнуть.
Попрощавшись с профессором, я вышел из кабинета с таким чувством, будто только что сдал сложнейший экзамен строгому, но бесконечно мудрому наставнику. Поместье постепенно засыпало. За высокими окнами всё так же неистово хлестал весенний ливень, но внутри царило давно забытое ощущение безопасности.
Добравшись до своей комнаты — Наташа наверняка уже спала в соседнем крыле, по привычке сунув пистолет под подушку, — я не стал включать свет. Просто оперся ладонями о холодный подоконник и долго смотрел на струящиеся по стеклу мутные потоки. Сегодняшняя ночь навсегда изменила расстановку фигур на мировой шахматной доске. Система подарила мне инструменты для выживания, но ломать каноны этой жестокой вселенной и выстраивать судьбы придется исключительно своими руками.
Сон упорно не шел. Я отошел от подоконника — возвращаться в постель и снова сверлить взглядом потолок не было ни малейшего смысла. Внутри сжималась тугая пружина глухого напряжения, и ослабить ее простым усилием воли никак не выходило. За эти сутки на одной доске сошлось слишком много смертельно опасных фигур. Разговор с Ксавье оставил двойственное послевкусие: с одной стороны — колоссальное облегчение, с другой — холодное понимание того, что мы только что втянули мутантов в войну, истинных масштабов которой они пока не представляют.
Раз уж нервная система, разогнанная до предела недавними стычками и мутацией от сыворотки, отказывалась переходить в спящий режим, нужно было хотя бы обмануть желудок. Накинув легкую толстовку, я бесшумно выскользнул в коридор.
Особняк спал, укутанный густыми тенями и тяжелым, монотонным шумом весеннего ливня, барабанящего по крыше. Мои обостренные чувства легко вычленяли из этой ночной симфонии скрип старых половиц и отдаленное, мерное дыхание обитателей школы. Я двигался плавно, словно призрак, стараясь не тревожить хрупкий покой, пока наконец не добрался до просторной, сверкающей полированным хромом кухни.
Здесь царил стерильный порядок, выдающий строгую дисциплину местных наставников. Рассчитывать на глоток крепкого бурбона в образовательном учреждении для одаренных подростков было бы верхом наивности. Поэтому, распахнув массивную дверцу промышленного холодильника, я довольствовался малым — вытащил из стройного ряда ледяную банку вишневой газировки.
Металлическое кольцо поддалось с резким, сочным шипением. Я сделал долгий глоток, чувствуя, как холодная сладость немного остужает перегретые мысли. Прикрыв тяжелую дверцу холодильника, я только собрался опуститься на высокий барный стул, чтобы перевести дух, как атмосфера на кухне неуловимо изменилась.
Даже мой улучшенный слух не уловил шагов — поразительно для кого-то столь массивного, — но инстинкты, отточенные постоянной борьбой за выживание, буквально взвыли об опасности. Секундой позже рецепторы распознали густой, тяжелый запах: агрессивная смесь дешевого табака, потертой кожи и чего-то первобытного, звериного.
В дверном проеме возникла коренастая, неестественно широкая в плечах фигура. Мужчина шагнул в полосу бледного света от дежурной лампы, и я безошибочно узнал его. Каноничный, словно сошедший со страниц мрачного комикса: густые бакенбарды, хищный прищур темных глаз и руки, покрытые жесткой шерстью, которые казались отлитыми из сплошного куска стали. На нем была простая белая майка, уже успевшая где-то испачкаться в машинном масле, и затертые до дыр джинсы.