Но за глянцевым фасадом мирной школьной жизни шла тяжелая работа. Пока мы оттачивали рефлексы или обсуждали тактику, на нижних уровнях особняка, за бронированными дверями медотсека, разыгрывалась настоящая драма. Профессор взялся за почти невыполнимую задачу — с корнем вырвать из подсознания Баки Барнса десятилетия вшитых установок Гидры.
Я несколько раз пересекался с Чарлзом, когда он возвращался после ментальных сеансов. Зрелище было не из легких. Каждый раз телепат выглядел так, словно постарел лет на десять, его обычно пронзительный взгляд мутнел, лоб покрывала холодная испарина, а пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, била мелкая дрожь. Подобное погружение не имело ничего общего с банальным чтением мыслей. Это была ювелирная нейрохирургия в лабиринте истерзанного разума, где одно неверное движение грозило полностью стереть личность пациента.
Глядя на Ксавье, я проникался к нему суровым, мрачным уважением. Даже такому титану духа эта битва давалась чудовищной ценой. Профессор пропускал через себя каждую вспышку боли, ярости и глухого отчаяния, копившихся в Барнсе долгие годы. Никаких чудес и взмахов волшебной палочки — только каторжный труд на истощение.
На исходе пятого дня, когда закатное солнце залило особняк густым багровым светом, Чарлз попросил всех собраться в библиотеке. Он выглядел выжатым досуха, лицо заострилось, но в выцветших глазах читалось тихое торжество. Баки сидел рядом с ним — непривычно расслабленный, с ясным, хотя и бесконечно усталым взглядом.
— Друзья, у меня важные новости, — голос профессора звучал негромко, но в повисшей тишине его услышал каждый. — Нам удалось совершить почти невозможное. Ментальные блоки Гидры и кодовые фразы, превращавшие Джеймса в послушное орудие, полностью деактивированы. Его разум больше не принадлежит чудовищам.
По комнате прокатился коллективный вздох облегчения, но Ксавье поднял руку, пресекая ликование. Его тон стал жестким, предостерегающим:
— Однако не обманывайтесь. Мы разорвали цепи, но шрамы от них никуда не делись. Баки свободен от программного контроля, но впереди самое страшное испытание — заново научиться жить с собственными воспоминаниями. Ему понадобится время, покой и, прежде всего, ваше терпение. Путь к восстановлению будет долгим, и мы должны пройти его вместе.
Я перевел взгляд на Барнса. Тот едва заметно кивнул мне, и в этом скупом жесте было больше искренней человечности, чем во всем ледяном профессионализме Зимнего Солдата, с которым мы столкнулись несколько дней назад. Битва за его разум закончилась, но настоящая война за его душу только начиналась.
Когда остальные покинули библиотеку, деликатно оставив нас втроем, в просторном помещении повисла тяжелая, но уже совершенно не враждебная тишина. Чарлз Ксавье, сцепив пальцы на коленях, внимательно смотрел на Баки, давая тому время свыкнуться с обрушившейся на него тишиной в голове.
— Джеймс, я прошел по самым темным закоулкам вашего разума и видел всё, что они заставляли вас делать, — голос профессора звучал мягко, но с непререкаемой убежденностью. — Вы должны понять одно, и понять сейчас, прежде чем чувство вины пустит новые корни. Зимний Солдат был лишь инструментом, идеально отлаженным механизмом. Оружие не несет ответственности за пролитую кровь. Вина всегда лежит на том, кто спускает курок. Гидра отняла у вас выбор, а без свободы воли нет и не может быть личной ответственности.
Барнс медленно поднял взгляд. В его глазах всё еще плескались отголоски пережитого кошмара. Он тяжело сглотнул, пытаясь осмыслить услышанное.
— Профессор прав, Баки, — негромко добавил я, прислонившись к массивному книжному шкафу. — Я тоже прошел через лаборатории Гидры и на собственной шкуре прочувствовал, как они ломают людей, превращая их в безвольный расходный материал. Мне просто чертовски повезло вырваться до того, как они успели окончательно промыть мне мозги. Тебе досталась самая страшная участь, но ты выжил. И теперь у тебя есть ради чего бороться.
Сержант невесело усмехнулся, потерев висок левой, металлической рукой — жест получился резким и угловатым.