Когда я наконец открыл глаза, давящая головная боль исчезла без следа. Осталась лишь кристальная, звенящая ясность. Я посмотрел на командира экипажа — тот сидел мертвенно-бледный, вцепившись в свой штурвал, и наблюдал за моим трансом с крайним подозрением.
— Башня, это борт семь-четыре, запрашиваю коридор на взлет, — ровным, профессиональным тоном произнес я в гарнитуру, параллельно завершая предлетную подготовку. Мои пальцы порхали над консолью с изяществом пианиста. — Мощность вертикальных двигателей — семьдесят процентов. Убираем шасси сразу после отрыва.
— Ты… уверен, что знаешь, что делаешь? — сглотнув, спросил пилот.
— Сейчас проверим. Эй, на галерке! — крикнул я по внутренней связи. — Ремни проверил? Взлетаем!
Из динамика донеслось недовольное бурчание, подтверждающее готовность. Я хищно оскалился, чувствуя, как по венам разгоняется предвкушение, и плавно потянул рычаг тяги на себя.
Тяжелый квинджет вздрогнул. Двигатели послушно взревели на повышенных тонах, и многотонная машина без единого рывка оторвалась от бетонного пола ангара. Никакой раскачки, ни малейшего крена. Я держал птичку идеально ровно, ощущая ее габариты лучше, чем границы собственного тела. Вырулив сквозь распахнутый шлюз прямо в ночную мглу, я выжал тягу до упора.
Нас мощным прессом вмяло в кресла. Перегрузка тяжелой плитой легла на грудь, но аугментированный организм воспринял это лишь как легкую разминку. Ночное небо разорвалось гулом наших турбин. Ледяной воздух с ревом обтекал бронированный фюзеляж, и я кончиками пальцев чувствовал каждое завихрение, каждую воздушную яму. Это было не просто управление машиной это был чистый, неразбавленный экстаз. Восторг бурлил в крови, пульс бился в едином ритме с турбинами. Раньше я полагался исключительно на свои кулаки и регенерацию, но теперь подо мной вибрировала колоссальная мощь, покорная малейшему движению руки.
— Курс на Мэриленд, расчетное время прибытия… — начал командир, пытаясь свериться с навигатором, но его голос заметно дрожал.
— Давай-ка проверим, на что способна эта крошка, прежде чем сбросим на головы Гидры локальный апокалипсис, — перебил я, переключая системы стабилизации в ручной режим.
Я резко выкрутил штурвал вправо и вдавил педаль рыскания. Квинджет заложил дикий, почти агрессивный вираж, завалившись на крыло под критическим углом. Горизонт в лобовом стекле безумно накренился, смазывая огни далекого города в светящиеся полосы. В наушниках раздался сдавленный стон второго пилота — парень явно не ожидал фигур высшего пилотажа, но ремни надежно держали его в кресле десантного отсека.
— Какого черта ты творишь?! — выдохнул командир, побелев от напряжения. Он судорожно вцепился в подлокотники; его лицо приобрело отчетливый землистый оттенок.
— Оцениваю маневренность на малых высотах! Расслабься, мы в пределах допустимых нагрузок планера! — крикнул я сквозь рев двигателей.
Я потянул штурвал на себя до упора. Тяжелая машина свечой рванула в темное небо. Мой желудок радостно ухнул вниз, когда мы достигли пика траектории, и я на секунду сбросил тягу. Мы зависли в кратковременной невесомости. Пилот рядом со мной тяжело задышал, в тусклом свете приборов на его лбу блестели капли холодного пота.
Затем я ударил по рычагам, и квинджет послушно сорвался в контролируемый штопор. Ветер дико завывал за обшивкой, системы предупреждения истошно запищали, заливая кабину тревожным красным светом. Механический голос компьютера надрывался, требуя немедленно выровнять курс. Я ждал до последнего, упиваясь послушностью машины, а затем плавным, но невероятно точным движением вывел квинджет из пике в считанных метрах над верхушками деревьев. Воздушная волна от турбин пригнула кроны вековых сосен к самой земле.
Я заставил корабль крутить «бочки» и делать резкие перевороты, методично тестируя пределы аэродинамики. Навык работал безукоризненно, я не допускал ни единой ошибки, кожей чувствуя момент срыва потока и моментально компенсируя его вектором тяги. Командир уже перестал возмущаться. Он просто сидел с крепко зажмуренными глазами, судорожно сглатывая тошноту, и явно молился, чтобы этот полет поскорее закончился. Из динамиков доносилась забористая, многоэтажная брань второго пилота.