— Позволите? — мягко спросил он, опираясь ладонями на парапет. В его глазах все еще плескалась глубокая, почти детская радость от каждого самостоятельного шага.
Баки почтительно кивнул и чуть сдвинулся, уступая место.
Ксавье задумчиво окинул взглядом лужайку, затем посмотрел на меня. Его лицо озарилось теплой, понимающей улыбкой — той самой, которой он, должно быть, встречал самых трудных и потерянных подростков, переступавших порог Школы.
— Знаешь, Маркус, я наблюдал за тобой, — произнес Чарльз без единой капли назидательности в голосе. — Ты изо всех сил стараешься казаться холодным, неприступным, опасным. Выстраиваешь вокруг себя глухую стену из прагматизма. Но твои поступки говорят об обратном. То, что ты сделал для Джеймса, а теперь и для меня… На такое способен только по-настоящему добрый человек, какими бы тенями он ни пытался укрыться.
От этих слов внутри неприятно кольнуло. Острое, почти физическое чувство стыда пробило привычную броню. Всего полчаса назад я разыгрывал полуживого мученика, падал на колени, искусственно сбивал дыхание и изображал истощение — всё ради того, чтобы намертво привязать Людей Икс к себе. А теперь этот мудрый, искренний человек смотрел мне в глаза и называл "светлым", принимая холодный расчет за чистый альтруизм.
— Вы ошибаетесь, Профессор, — я отвернулся, глядя на деревья. Голос прозвучал резче, чем хотелось. — Вы слишком привыкли искать в людях лучшее. Никакого скрытого света во мне нет. Я просто выживаю и ищу выгоду. Ваше исцеление, разум Барнса — это не благотворительность. Это инвестиции в мое личное безопасное будущее. Не более того.
Чарльз тихо рассмеялся. Без насмешки, без снисхождения — с тем самым обезоруживающим, философским пониманием человеческой природы.
— Можешь убеждать в этом кого угодно, сынок. И в первую очередь — самого себя. — Ксавье мягко коснулся моего плеча. — Ты многое пережил, и я не стану вторгаться в твой разум, чтобы узнать подробности. Эта броня — реакция на боль и предательства. Ты просто еще не готов полностью открыться миру, и это нормально. Я телепат, Маркус. Мне не нужно копаться в твоих мыслях, чтобы чувствовать эмоции. И я уверен в том, что вижу.
Я сжал челюсти. Спорить с величайшим умом планеты, который свято уверовал в мою непогрешимость, было абсолютно бессмысленно. Да и крыть мне было нечем.
— И еще кое-что, — тон Профессора неуловимо изменился, став по-военному собранным. Он бросил короткий взгляд на небо. — Я случайно услышал твои слова о грядущих временах. И, к сожалению, должен признать, я полностью с тобой согласен. В последнее время я чувствую странные, тревожные возмущения в ментальном поле планеты. Ветер меняется. Он несет с собой бурю, от которой не удастся укрыться. Нам всем придется тяжело, и именно поэтому мы должны быть готовы встретить угрозу вместе.
Ксавье замолчал. В его словах крылась тяжелая правда, он, пусть и по-своему, но тоже понимал, что эра относительного спокойствия стремительно подходит к концу.
— Что ж, раз мы договорились о совместной обороне, мне пора, — я сделал шаг назад. Непреодолимое желание сбежать от этого давящего ореола святости накрыло с головой. Находиться рядом с людьми, которые смотрели на меня как на мессию, стало физически тяжело. — Щ.И.Т. не любит, когда его агенты надолго пропадают с радаров.
— Оставайся, — тут же предложил Баки. — Для тебя здесь всегда найдется свободная комната. Подростки будут рады познакомиться с тем, кто сотворил такое чудо.
— Школа — это и твой дом, можешь гостить здесь столько, сколько пожелаешь, — тепло подтвердил Ксавье.
— В другой раз, — я выдавил из себя извиняющуюся улыбку, поспешно отступая к аллее. Жгучий диссонанс от собственного двуличия гнал в спину лучше хлыста. — Правда, дел по горло. Нужно встретиться с Фьюри, проверить отчеты… Обязательно загляну, как появится окно. Берегите себя.
Не дожидаясь уговоров, я коротко кивнул обоим и быстрым шагом направился к внедорожнику. Мне срочно требовалось одиночество. Гулкая тишина пустого дома, где можно переварить произошедшее и намертво прирастить обратно маску хладнокровного эгоиста. Ту самую маску, которая сегодня дала такую неожиданную, болезненную трещину.
Двигатель внедорожника мерно рокотал, пожирая мили серого асфальта. Я гнал прочь от Вестчестера так, словно уходил от погони. После восторженного гула, провожавшего меня в стенах Школы, тишина в салоне казалась оглушающей. Я вцепился в кожаный руль до побелевших костяшек, отчаянно пытаясь унять странную, мелкую дрожь под ребрами.