Судя по всему за эту встречу горой стоял сам Фатум, потому что в ответ на мою грустную сообщеньку, прилетела весёлая весть от Машки: «О! А я как раз еду в твой район! Я тут решилась пройтись по вашим «ленинградским» магазинам. Может, обувь себе всё-таки наконец куплю».
Я даже не знала тогда, радоваться мне или нет, потому что о взбалмошности и безбашенности этой девицы я к тому времени была весьма наслышана. Тем не менее, я решила настроиться на лучшее.
Она написала мне свой телефон. Через полчаса мы созвонились и в итоге встретились в обувном магазине.
Всё начиналось довольно скучно. Машка примеряла босоножки, прохаживалась вперед-назад по магазину и в итоге выбрала те, которые ей пришлись по душе.
- Удобная обувь – самое главное!- резюмировала она, и, расплатившись, усталой важной павой поплыла к выходу.
- Давай, может, занесём обувь к тебе, а сами погуляем?
- Давай, - согласилась я.
Так мы и сделали. Поднялись на мой второй этаж, сгрузили пакет с машкиными туфлями и, весёлые, почти вприпрыжку вылетели на всё ещё залитую солнцем вечернюю улицу.
И вот, теперь, когда, наконец, можно было решать, что делать дальше, все наши теоретические расклады перебил местный маргинальный поэт Лекс Шанте, на которого мы наткнулись практически на выходе из дома. Вернее, Маша наткнулась. Они, как оказалось, были знакомы.
- Привееееееееееееет! - восклинула Маша и кинулась на шею довольному и улыбающемуся Лексу.
Меня сразу охватило недоброе предчувствие. Мы с Лексом не знали друг друга по именам, но лицо его мне было до боли знакомо. Это был тот самый пьяница, возлияния которого я регулярно имела «счастье» наблюдать в богемном баре «ТутЪ». Лекса трудно было не выделить в толпе других выпивох, так как волосы он носил длинные и обесцвеченные, порой заплетённые в косу. Ну и фигурку имел весьма соблазнительную: крепенький был такой, подкаченный, чем выгодно отличался от других представителей богемного алкособщества.
«Офигеть! – подумала я, - И ты с таким якшаешься?!»
- Ты в курсе, - заорала Марья, обернувшись ко мне, - что это лучший фотограф в Самаре?!
- Теперь в курсе, - пробормотала я.
- Ты лучший, Лекс, - кокетливо прожурчала поэту Марья, - я всем это говорю.
«Да неужели!» - продолжала охреневать про себя я.
Лекс расплылся в улыбке.
Как-то незаметно разговор перескочил с фотографирования на бухло:
- Я уже договорился с «Тутом», что они на все концерты и вечеринки будут пускать меня бесплатно. Я им сказал: «Ну вы же всё равно знаете, что все деньги я оставлю у вас в баре». И они согласились.
Голос у Лекса был сладкий, вкрадчивый и нежный, почти шепчущий.
- Кстати о выпивке, - продолжал Лекс, - надо бы в магазин за пивасиком зайти.
И мы в «трёхе» отправились в магазин.
- Надо же, как бюджетно я сегодня бухаю, - вздохнула Маша, - погрузив три бутылки пива в супермаркетовскую корзину. В силу профессии (Маша тогда работала журналистом) ей приходилось часто бывать на крутых презентациях и юбилеях, где щелкоперов не только на убой кормили, но и вусмерть поили. На работе у Маши мартини и коктейли лились рекой. Да и вне рабочего времени Машуня любила себя побаловать выпивкой подороже. Однако сегодня её собутыльником был маргинальный поэт. Поэтому бухать нужно было по-бомжовски, поддерживая атмосферу.
Я пожала плечами и подумала: «Что ж, раз у нас намечается богемный вечер…» И тоже кинула себе в корзинку пару бутылок «Гуся» и чипсов.
Мы примостились на одной из лавочек главной улицы Самары. В те чудесные времена все ещё лакали спиртное на глаза у ментов, и те даже и не думали никого шугать. Но не успела я произнести ещё свой первый тост, как зоркий Машин глаз зацепился за ещё одно отребье нашего города. К несчастью, именно в этот час мимо нас решил «продефелировать» Филат Лезгинский.
Филат был просто обречён стать поэтом. Едва ему исполнись четыре года, у него на глазах покончила с собой его родная мать. Выбросилась из окна. Воспитан он был бабушкой – полусумасшедшей старухой. То есть выбора у него особо и не оставалось. Ещё во времена своего бесприютного детства он осознал, что создание бездарных виршей – его единственное призвание.
За руку поэт вёл тощую немытую малолетку – свою жену Аню Мис. Я имела возможность лицезреть эту деваху на одной музыкально-поэтической тусовке в двенадцатом году. Волосы у неё были каштановые, длинные и красивые, а стихи – чушь несусветная. В тот период времени у неё был самый расцвет её предсвадебного романа с Лезгинским. Прочитав со сцены подряд три на редкость дрянных стиха (назвать стиховорениями этот кошмар язык не повернется), она громко на весь бар, который в тот день вместо байкеров заполонили кошмарные самарские поэты, разразилась проникновенной и истеричной речью о том, каким великой и недооцененной личностью является Филат Лезгинский, и о том, как безумно она его любит. В конце этого странного и неуместного монолога, она внезапно разревелась, скомкала листок со стихами и убежала с импровизированной «сцены».