Марья на свадьбе
Две тысячи семнадцатый год стал для меня кошмаром. Сколько человеческих жизней унёс он с собой! Среди них была и жизнь моей мамы. Если вы спросите, как я пережила это время, то я не смогу об этом рассказать. Описать это просто невозможно. Как-то я просто обняла свои колени и часа два просидела практически без движения. Я думаю, это о многом говорит. Было плохо, очень плохо. Но потихоньку я всё-таки стала выходить из комы. И первым звоночком, от которого я в своё время дёрнулась, стал как раз один из моих разговоров с Машкой.
На самом деле у меня действительно есть любовь и слабость к странным эгоцентричным людям, думающим в основном о себе. Люблю я их за нестандартность мышления. С полсотни людей могут быть с тобой на одной волне, они могут проникнуться твоей бедой, окружить тебя теплом и заботой, но утешить тебя им будет не под силу. Зато какой-нибудь летящий эксцентричный нарцисс иногда ТАКОЕ брякнет или ТАКОЕ отмочит, что тебе вдруг посреди самой страшной депры жить захочется.
Помню как-то во времена своего проживания на Ленинградке я сильно заболела. И бывшие однокурсники и ребята помладше, прошедшие со мною студенческую общагу, таскали мне фрукты чуть ли не тоннами. Я была тогда крайне слаба. В коммуналке я и здоровой-то готовила крайне редко - не хотела сталкиваться с местными наркоманами на общей кухне. Мозгом я понимала, что они меня побаиваются гораздо сильнее, чем я их, но видеть их всё равно было неприятно. И уж тем более не в таком состоянии было мне у плиты торчать. Выйти из дома, чтобы купить себе что-то готовое, сил у меня тоже не было. А помимо жара и озноба я вся ещё покрылась язвами-атеромами, одну из которых, в конце концов, даже пришлось в итоге вырезать у врача. И вот в такой стрёмный момент единственной готовой к употреблению пищей у меня дома стали… апельсины. Горы апельсинов. Я на них уже и смотреть не могла. Я люблю цитрусовые, но не настолько, чтоб есть только их каждый день. Тем более, что аппетит при простуде и так не очень. Просить сгонять мне за нормальной едой гостей и так побросавших ради меня все дела, было неудобно. И так молодцы, что дошли-доехали. Просто ждала, когда выздоровлю. И тут по делам из другого города приехала моя подруга из области. Остановиться она решила как всегда у меня.
Как только она увидела меня всю больную-нечесаную-разбитую, ей самой чуть плохо не стало.
- Господи! – сказала она. – Знаешь, разговаривая с тобой по телефону, я, конечно, понимала, что тебе плохо, но даже не представляла насколько.
Но затем она резко взяла себя в руки, и, окинув скептическим взглядом два блюда с апельсинами, стоявшие на столе (холод в квартире стоял неимоверный, потому прятать фрукты в холодильник смысла не имело), громко заявила: - Я так и думала, что этой хрени тебе натащат навалом! А потому…
Она выдержала картинную паузу.
А потому я тебе ничего такого не привезла… Зато яяяяяяяяяя…напекла тебе блинчиков!
И она достала из сумки тарелку с блинами, которые она испекла и привезла с собой в электричке.
- Да ты ж моя радость! Я обожаю блины!
Я запрыгала и захлопала от радости в ладоши… А ведь ещё минут двадцать назад полагала, что скорее всего скоро умру.
Прошли годы, но я до сих помню поступок человека, который находясь за сотни километров даже толком и не врубился в ситуацию, а просто сделал то, что сделал. Сделал что-то, что заставило меня захотеть выздороветь.
Но я не думала, что когда-нибудь в жизни ещё раз испытаю подобное чувство.
Когда умерла моя мама, я не замкнулась в себе. Если бы я ушла в себя, я бы, наверное, сама начала потихоньку угасать. Я не замкнулась, просто то, что я в себе не замкнулась, ещё не означает, что я кого-то или что-то слышала. Я почти не реагировала на окружающий мир. Слова, повторяемые мне другими в устном и письменном виде, своим смыслом просто дублировали друг друга: «Крепись! Держись! Надюша, как тебе, наверное, теперь больно!» После похорон я постоянно перебирала в своей памяти чужие высказывания словно чётки. И ни за одно не могла зацепиться. И вот однажды я что-то нащупала.
Однажды, месяца через полтора после смерти матери, я как-то списалась с Машкой в ВК. Я выдала ей длинную «простынь» о том, как мне хреново, о том, что я не нахожу себе места, и о том, что не знаю, как жить дальше.
Судя по всему, Машка реально не знала, что ответить. Поэтому выдала странное, что само по себе для неё, конечно, было делом обычным. После нескольких дежурных фраз сочувствия, она написала: «Я знавала разных людей. Самых разных. Кто-то очень тяжело переживал смерть матери. Месяцами прийти в себя не мог. Видела я и тех, кто безмерно радовался кончине, мечтая, наконец, вступить во владение наследством». Вероятно, осознав, что то, что она написала, за утешение никак не прокатывает, она - от бессилия - наконец выдала: «Ну, ты там сильно не раскисай! Нам ещё Инну замуж выдавать!»