А ведь она могла бы с лёгкостью кровь из носов вышибать, если бы захотела!
Аня замолчала и слегка кивнула головой. Я постаралась незаметно вынуть руку из кармана.
— Спасибо, — любезно улыбнулась Анечке музыкантша, — садитесь.
И выжидающе уставилась на меня.
— Так максимально я могу, — честно сказала я, и Лидия Сергеевна вытаращила глаза:
— Что ж, прошу.
Она заиграла вступление громче. Я запела. И всё-таки маленько перестаралась. В том месте, где Баграр всегда кричал: «Раненых в центр! Сомкнуть щиты!» — (имея в виду магические энергетические щиты, конечно же) — тонкий стакан, стоявший на рояле, сделал лёгкое «чпок» и треснул.
Я обескураженно замолчала.
Лидия Сергеевна слегка отъехала назад на своём крутящемся стульчике на колёсах и смотрела на меня странно. Наконец она с чувством сказала:
— Весьма! Немного сдержанности — и будет отлично! Но это мы оставим для сольных партий. Сейчас же, Мария, ориентируйтесь на общий уровень громкости хора, хорошо?
— Конечно.
— Садитесь. Весьма, да… Итак, барышни…
Дальше мы пели хором какие-то упражнения и романс «Утро туманное, утро седое». Потом ещё слушали музыкальные этюды об осени разных композиторов. Производилось это не только с помощью фортепиано, но и посредством замечательного устройства, на котором крутились чёрные диски, тонкие, но твёрдые, а прислоняемая к ним игла на ручке передавала звук на звуковоспроизводяшую тумбу, обтянутую чёрной тканью. Дивно! В чём-то даже удобнее, чем поющие кристаллы.
Для второго урока (географии) требовалось перейти в другой кабинет. В коридоре я потихоньку спросила Марусю:
— А вот эта штука, которая пела — это что?
— Проигрыватель, — также тихо ответила она, — или по-другому радиола, а ставят туда пластинки.
— Ясно.
Мы завернули за угол и чуть не воткнулись в Далилу.
— Что, думаешь, вспомнила как петь — теперь звезда? — прошипела она.
Вот же привязалась!
— Я тебе сейчас так спою, что у тебя глаза вытекут! — разозлилась я. — И вообще, слышала — от вредности прыщи выходят? То-то твой женишок обрадуется, получив прыщавую невесту! — и я с удовольствием воткнула ей в нос подготовленный узконаправленный магический пучок.
Далила схватилась за кончик носа, как будто её кольнуло.
— Что, уже лезут? — ехидно усмехнулась я.
— Девушки, что здесь происходит? — раздался строгий голос Агриппины (а что, все её без отчества между собой зовут, вот и я тоже). — Алефьева, опять вы?
— Она сказала, что у меня от вредности прыщи вылезут! — возмущённо ткнула в меня пальцем Далила.
— Не удивлюсь, если всё так и случится, — классная была явно не в настроении долго мусолить тему. — Вечером мы поговорим с вами подробнее, а пока идите!
Не успела я обрадоваться, как классная повернулась ко мне:
— Мария, я прошу вас воздержаться от грубых и опрометчивых замечаний. Это не подобает девице благородного происхождения. Не стоит брать пример с дурных образцов поведения.
— Хорошо.
А что ещё надо было сказать? Нет, хочу быть грубой и дурной?
Маруся стояла рядом, совершенно спокойно наблюдая эту сцену. Классная легко взмахнула рукой:
— Всё, идите на занятие, барышни.
Маруся подвела меня к кабинету, на которой значилось: «17 класс».
— А это что, вроде классного кабинета? — удивилась я.
— Классный кабинет и есть. Здесь почти все уроки проходят, которые с тетрадками и учебниками, — Маруся немного помялась. — Маша, садись со мной?
— А ты одна сидишь? Вас же четырнадцать в классе было.
— Они, понимаешь ли, считают меня немного… блаженной, что ли. Да и сдружились они все тут за восемь лет, а я только месяц. Я их по именам-то не всех запомнила…
Ах, ты ж! Она же сказала: «с августа наблюдаю».
— Конечно, сяду с тобой, какой разговор!
Но когда мы зашли в кабинет, Маруся с досадой сказала:
— Ах, не получится!
— Почему?
— Видишь, твои учебники на вторую парту положили, там девочка одна сидит.
— Ну, пусть одна и сидит. А я с тобой. Ты где сидишь?
— На последней парте у окна на улицу.
Всего в классе было девять парт, составленных в три ряда. Три ближние к доске были заняты полностью, среди вторых имелось одно свободное место, и две девицы сидели на третьей парте ряда, ближнего к стене коридора.
Здесь, как в спальнях, были окна, выходящие на улицу, и окна, выходящие в коридор, по паре с каждой стороны. Ещё имелся стол для преподавателя, с небольшой кафедрой, доска для писания белыми длинненькими брусочками, стол позади парт (для классной дамы), шкаф неизвестного назначения с непрозрачными дверцами и раковина. Раковине я удивилась, но оказалось, что в ней прополаскивают тряпки для вытирания доски. А белые брусочки называются мелом.