— Ты кто такая? — строго спросила у неё Маруся.
— П-п-пом-мощница я-а-а… р-р-ра-з-з-д-д-датчица.
Маруся сурово окинула всех троих инспекторским взглядом:
— Что брали?
Уборщица, тонко скуля, повалилась ей в ноги:
— Так, матушка, кашку, коли в кастрюльках осталась, суп когда, или не доели что, хлеба, ежли нарезку не съели…
Двое остальных закивали головами, как игрушечные болванчики.
Я махнула рукой:
— Ничего вам за это не будет. Идите с миром. Этим… воровкам вызовите помощь.
— Доктора? — сглотнула судомойка.
— Можно и доктора. Но лучше бы начальницу. Директрису зовите. Прилюдно не покаются — через неделю умрут.
— Так, может, батюшку?
— Можно и батюшку. Зовите, хуже не будет. И вот ещё что. Нас вы не видели.
А ВСЁ ОТ ВРЕДНОСТИ
Мы с Марусей прошли коридорами и поднялись в свою спальню в облаке «тени», но подобная предосторожность оказалась излишней — так мы никого и не встретили. Зато на пороге были едва не сбиты с ног промчавшейся мимо нас докторицей. Маруся, явно находившаяся всё это время под впечатлением от содеянного, удивлённо вздёрнула брови:
— Это что ещё за забеги на длинные дистанции?
В спальне происходило нечто странное. Во всяком случае, я не думаю, что в порядке вещей, когда из умывалки доносится настолько истерический вой. Нет, правильнее сказать: визг. Или верещание? Всё вместе. В общем, это из умывалки неслось даже через плотно прикрытые двери.
Стоять колом посреди спальни было бессмысленно, мы пошли на свои места. У Маруси, к моей радости, как у последней передо мной прибывшей, номер был триста сорок четвёртый, рядом со мной. Дальше по нашей стороне шли переведённые в эту спальню в начале августа пятнадцатиклашки (или, проще говоря, пятнашки). Сейчас они сбились кучкой, обсуждая происходящее экстраординарное событие. Их, кстати (не событий, а пятнашек) в нашей спальне было больше всего — восемнадцать человек. И всего двенадцать шестнашек. И, между прочим, метки на одежду надо поставить, не забыть.
Пока эти несвязные мысли, толкаясь локтями, скакали в моей голове, докторша пронеслась в уборную и оттуда пошли вовсе уж странные звуки. Мы с Марусей переглянулись. В ответ на мой вопросительный взгляд она только плечами пожала:
— При мне таких истерик ни у кого не было.
Любопытные пятнашки обернулись к нам одновременно, как стайка синичек.
— Да это Далила, — сказала одна.
— Она с ужина пришла, а на носу — прыщ, — мстительно добавила вторая. — Пока ахала-охала — ещё два вылезло.
— А теперь она кричит, что это всё из-за новенькой, — осторожно добавила третья и спряталась за спины подружек.
— Мда, неприятно, — согласилась я, — но если на всех психических внимание обращать, свои нервы кончатся. А мне ещё метки поставить надо.
Я вытащила из шкафа одежду, разложила на кровати.
— Хочешь, я тебе помогу? — предложила Маруся.
— Да ну, неудобно как-то.
— Почему неудобно? Мне всё равно делать нечего.
— А у меня иголка всего одна.
— Как хорошо, что у меня есть швейный набор!
Больше отговорок у меня не осталось, мы уселись на кроватях и начали ставить метки: простой трилистник. Причём, чтоб было быстрее и заметнее, я взяла яркую шерстяную пряжу — уж пряжи-то у меня всякой было предостаточно.
Вопли в умывалке между тем то стихали, то поднимались с новой силой. Через некоторое время оттуда показалась Агриппина. Часть прядей выбилась у неё из причёски, и вообще, выглядела она довольно взъерошено. Агриппина простучала каблучками через спальню и остановилась около нас с Марусей:
— Мария, пойдёмте со мной.
— Я? — невинным голосом спросила Маруся.
— Нет. Маша Мухина. В комнату для уроков.
Мы прошли в учебку, Агриппина плотно прикрыла дверь, остановилась практически тут же и спросила, внимательно вглядываясь мне в лицо:
— Маша, что на самом деле произошло у вас с Далилой?
Я пожала плечами:
— Не знаю. Она весь день ко мне цеплялась. Не пойму, что ей надо?
— И ты ей действительно сказала, что от вредности прыщи вылезут?
— Сказала, — я развела руками, — это же просто пугалка для малышей. Я когда маленькая была, у нас одна бабушка рядом жила. Она всё время так говорила: что от злости прыщи вылазят, что от вранья зубы будут кривые. Ещё рожи корчить нельзя, напугают в этот момент, да такая на всю жизнь и останешься. Вы разве такого никогда не слышали?