— Вода?! Господи, прости меня! — Она задрожала и присела, шумно, часто дыша. — Антоний, дай мне помолиться. Мне страшно…
— Пошли, молиться можешь на ходу, — ведьмак взял ее под руки и поднял на ноги. Ему тоже было страшно, не каждый же день он топил молодых девушек, ему было больно, тошно от собственных поступков, на которые он шел по какому-то жуткому наитию.
Пришли. Вода взволнованно и мягко обхватила их ноги своей прохладой, впитывалась в обувь. Антоний вздрогнул, надеялся, что будет идти с Машей бесконечно долго, всю жизнь или хотя бы до рассвета, и вдруг дорога оборвалась. Маша, наоборот, успокоилась, готовилась к последнему вздоху с христианским смирением, шепча пересохшими губами «Отче наш». В лунном свете ее лицо было бледным до синевы.
Антоний ни разу не целовал девушек, его не тянуло ни к кому, а «сосаться» просто так он не желал. К Маше его потянуло чуть ли не сразу, поэтому ему хотелось ее целовать, прижимать к себе, наговорить много чего приятного и неприятного. Поэтому он решил не сдерживаться, тем более, что скоро девушка исчезнет из его жизни навсегда. Неумело, настойчиво ведьмак обнял Машу и прервал ее молитву поцелуем, жадным, пожирающим девичьи губы. Та сначала отталкивала его, но потом ее попытки вырваться из объятий ведьмака стали ослабевать.
С завязанными глазами все чувствуешь иначе, а близость смерти заставляет хвататься за жизнь, искать, вспоминать, запечатлевать все, что кажется важным и еще неустроенным. Рано, рано еще умирать, еще столько не прочувствовано, — говорило девичье сердце, отбивая последние удары. Да вот хотя бы это…, научиться целоваться. Разве неважно? Маша, трогая дрожащими губами горячие губы Антония, удавливала его страсть и нежелание с ней расставаться. Поцелуй первой серьезной страсти соединил их ненадолго.
— Ну все, хватит! Это тебя не спасет, — парень оторвал Машу, и надумал проверить, крепко ли связаны у нее руки. Запястье к запястью, тугим узлом, чтобы не смогла развязаться и выплыть.
— Ты серьезно? — тихо заплакала Маша. Будучи ослепленной влажной повязкой отчаянно искала возможность повлиять на Антония, если не взглядом, так словом. — Тебе меня не жалко совсем, ни капли?
— Нет, не жалко! С чего бы мне тебя жалеть? Думаешь, раз ты девушка, тебя все жалеть будут! Не положено у нас так, поняла? — По щекам ведьмака предательски текли слезы. Он был рад, что Маша не может их видеть. — Почему не зовешь своего покровителя? А? — он подтянул узел на хрупких девичьих руках. — Ты с ним тоже сосалась? Бесстыжая ты, чего тебя жалеть!
Девушка лишь судорожно вздохнула и отвела от ведьмака слепое лицо. Отца она очень любила, он воспитывал ее один после смерти матери. Опора, надежда, краса сельского священника сейчас погибнет. Маша боялась представить, что будет с отцом, когда он узнает о ее гибели.
Звать Григория Маша не собиралась, хотя, наверное, отец простил бы ей обращение к силе противной его убеждениям. Но навлекать на него и его род позор было для нее равносильно смерти…
Бултых! Маша боком, свергнутой с пьедестала статуей, свалилась в холодную воду. Река быстро сомкнула на ней свои объятия и потянула на дно.
Глава 5
До следующего полнолуния еще дожить надо было, а Антоний жить не хотел. Несостоявшийся ведьмак бродил по лесу, ночевал то у егеря, то в заброшенном охотничьем домике. В Предгорный ему дорога была закрыта после страшного пожара, случившегося в одну из летних ночей. После него отец дал ему испытание, обычное для парня, который должен был вступить на дорогу посвящения, — изгнание, скитание, проверка мужества.
Проснулись они с отцом от шума, похожего на шквалистые порывы ветра. От давления снаружи дрожали стекла в окнах их старого дома. Антоний подошел к окну, отдернул пыльную штору, и увидел, как на противоположном берегу реки, там, где жила основная часть людей, полыхало сразу несколько домов. Пламя, подгоняемое ветром, грозилось перекинуться дальше.
Отец постучался в комнату сына, тот, не надев рубаху, открыл дверь. Молча они вышли на улицу и столкнулись с сильным жаром, дыхнувшим им в лица, и дождем из пепла, прилетавшим с того берега.
— Радон ответку прислал. За девку мстит, заодно Сусликова припоминает, но за девку больше… — прохрипел Крюков-старший, неподвижно глядя на огонь. — Колдовским пламенем горит, видишь зарево до самого неба. Такой не потушить, пока не сожрет все дотла. Руку даю на отсечение, что запалили огнивом, вымоченном в крови. Способ знаем я да Радом. Забытый он, древний…