— В чьей крови? — спросил сын, беспокойно переводя взгляд с пожара на отца. — Можешь что-то сделать? Они погибнут все…
С того берега доносились вопли, плач и проклятия в адрес неизвестно кого. Пожарные машины без дела стояли у воды, около них метались пожарники. Огонь же, казалось, достигал самих небес, шумел, плевался пеплом, кидался на дома диким зверем.
— Неважно в чьей, убили какого-нибудь не доходягу, — сказал Крюков-старший, резко поворачивая к дому. Прокряхтел, — нету, не чем мне им помочь. Надо было предугадать, подготовить живую воду…
Антоний пошел за отцом, возмущенный, готовый ринуться к пекло, чтобы спасти хоть кого-нибудь. О чем и просил отца, задыхаясь от волнения и дыма, густо плывущего в их сторону:
— Отец, я пойду туда, дай мне живую воду, научи, как потушить огонь!
Старший ведьмак шел не оглядываясь, отмахивался от сына кривыми руками, дескать, отстань, дурак, потом выкрикнул:
— Дома сиди, наделал делов, теперь все Предгорье на ушах будет стоять! Не надо было поповскую дочку топить…
— Я не топил, не успел, — сын догнал отца и сказал ему чуть ли не в затылок. — Сама она в реку кинулась. Слышишь? Сама! Я виноват, но что мне теперь делать?
— Достать ее из реки живой и Радону привести! — засмеялся отец. — Говорю тебе, нету живой воды. Давно не наговаривал, потому что никому не нужна она, все ищут мертвую…
— Мне, мне нужна! — не отступал Антоний. — Я Машу полюбил, понимаешь, полюбил, поэтому не хотел ее Радону отдавать. Скажи что-нибудь, отец!
Ведьмаки уже вошли в дом, и лишь там старший из них, обернувшись, сказал веско, указав на бушующий за стенами пожар:
— Вон твоя любовь, горит синим пламенем, в реке утопла, вот и вся любовь! Все забудь, будто не было ничего. Иди в лес до полнолуния, явишься на черную поляну ровно в полночь полнолуния! Это тебе испытание перед второй попыткой. Я сам найду для тебя девку…
Ослушаться отца Антоний не посмел. С прошлой жизнью покончено навсегда, не диджей он больше, который из Горска хотел в столицу перебраться, чтобы брат Сысой помог ему выступать со своей музыкой в клубах. Ведьмак он, сына ведьмака и замашки у него соответствующие. Ушел Антоний в лес, — там ему и место.
С егерем Василием они пили водку и угрюмо молчали о своих переживаниях. Лес недовольно гудел на бревенчатыми стенами избы, несогласный с тем, что все потеряно и нет в жизни ничего хорошего, кроме водки со жгучим перцем.
В охотничьем домике Антоний палил и курил дурман-траву. Сидя по-турецки на прогнившем полу, он вдыхал ее густой горько-приторный дым, и ему чудились то Маша, то Наина. Они кружились вокруг него в ритуальных плясках, предлагали ему лишиться девственности прямо на почерневших досках. Обольщенный их женскими прелестями, парень тянул к ним руки и пытался завести разговор:
— Машу я хотел бы, а тебя, предводительница стаи, нет! Убирайся, оставь нас… Маша, иди ко мне, я же люблю тебя. Полюбил с первого взгляда…
Тогда обнаженные галлюцинации начинали драться между собой за его любовь; таскали друг друга за волосы, катались кубарем, вцепившись друг другу в спины ногтями, которые превращались в волчьи когти.
В другой раз ему привиделся клуб Степана в Горске, самый крутой, известный пятничными вечеринками, на которые сходились все модники и модницы. Антоний, стоя за диджейским пультом, устраивал им такие танцы, что громыхало в соседнем квартале. Музыку с ритуальными битами Крюков-младший знал хорошо, — отец часто настукивал их пальцами по столу или наигрывал на шаманском бубне. Под такие мотивы можно было не только танцевать, но и медитировать. Некрепкие умы они пьянили и доводили до обморока, более опытных доводили до экстаза.
Девушки около длинноногого парня со строгими глазами вились, как пчелки около экзотического цветка. А он умудрялся не отвечать на их заигрывания. Все очень просто: в клане ведьмаков не приняты были свободные отношения, на которые чаще всего намекали поклонницы.
— Будешь ведьмой? — спрашивал Антоний самых прилипчивых девушек. Те начинали удивленно махать ресницами или игриво хохотать. — Я серьезно! Поедем со мной в Предгорье, к отцу? Ты ведь любишь меня?
— Ты чего, Антон? — морщились девицы, видя, что парень не шутит. Любить его до такой степени никто не хотел. — Странный ты какой-то… Предгорье, это на краю земли. Чего там делать, комаров кормить?
Так и стоял Антоний за пультом, развлекая себя наблюдением за чужим весельем, качаясь, вскидывая вверх руки и закатывая глаза под волшебные биты, выбивавшиеся из популярных ритмов.