9 Настал глубокий полдень. Уже начали постепенное сближение растянутые было стенки желудка; уже непреодолимо стремятся навстречу друг другу левый и правый зрачки; уже зримо отяжелела та Машина структура, которая так удачно сочетается с любыми стулоподобными предметами; уже самой Маше осталось каких-то два шага до одного из таковых, уже и почти размякла она, явственно представляя себя плюхающейся, но… Вот всегда так! Всегда бывает какое-нибудь «но»! Читателю уже, наверное, так надоело натыкаться во всех подряд книгах на это самое «но», или «вдруг», или «внезапно», что он уже, наверное, при виде их через раз сплевывает, а через раз сблевывает! Так ведь, читатель? Так и вижу тебя за этим попеременным влагоотделением… Фу, какой ты… Ну да ладно, читателя, как родину, не выбирают.
Итак, «но». Что же на этот раз помешало Маше блаженно уменьшить нагрузку на ноги? Опять кто-нибудь из той публики, что зовется покупателями, а на самом деле не столько покупает, сколько впустую теребит Машины нервы? Ну точно! Еще один гнусавчик.
Этот вошел в салон, как входят в салоны сплошные мерзавцы, а именно: с таким видом, как будто такие салоны и все сантехнические прелести в нем созданы специально для него, как будто такие салоны и существуют для того, чтобы всякая мерзость заходила в них и покупала всякие гадости! Он совершенно наглым и бесцеремонным образом открыл дверь, смело подошел к Маше и – смотрите-ка! – прямо глядя ей в глаза, спрашивает:
- Скажите, милая девушка, могу я у вас купить кухонный смеситель?
Нет, ну не издевательство ли это? Ладно бы еще говорил «кухонный», как все, с ударением на первый слог, так он же норовит повыпендриваться и намеренно ударяет слог второй! Исключительный хам! Машу не преминуло подбросить и перекосить. Все ругательные слова мира в одну секунду сошлись в ее глотке и запылали там в ожидании сигнала к выходу, да что там к выходу – к извержению! И оно не заставило себя долго ждать: Маша сгруппировалась, расставила для пущей устойчивости ноги и!..
Повезло, дико повезло этому гнусавчику. Раскаленные глаголы сожгли бы его в пепел, если бы их не было так много. Но они, именно в силу своей многочисленности, увы, застряли. Маша от этого поперхнулась, чего-то там клокотнула и, самое обидное – совсем уж неуместно – икнула! В общем, получилось примерно так:
- Ыгхынкл-ик…
После чего у Маши, не столько от спертости в горле, сколько от обиды, конечно же, выкатилась слеза, и покраснел нос. А этот негодяй, видя такой конфуз, думаете, угомонился? Как бы не так! Он продолжил глумление:
- Простите, что вы сказали?
Машу, в дополнение к подброшенности, перекошенности и поперхнутости, еще и зазнобило, как старый холодильник. И, как у старого холодильника в конце концов с громким хрустом и надрывом иссякают вибрационные потуги, каким бы упорным он ни был, так и у Маши, наконец, с каким-то потусторонним свистом лопнули моральные жилы, и стихия, пёршая из самого сокровенного Машиного нутра, разнесла в щепки все человеческое, что еще теплилось в ней, и хлынула наружу таким смердящим потоком, что возопили стены от услышанного, содрогнулись основания, фундаменты и стекла, не говоря уж о гнусавчике. Он хотел знать, что она сказала? Он узнал, что она сказала. Он узнал еще много чего. Он узнал такие вещи, в основном о себе, о которых ему никогда не говорила мама, и от которых сон и покой еще долго будут брезгливо обходить его стороной. Под заботливым Машиным руководством он проник в такие тайны метафизики, фольклора и чревовещания, что не поседел только потому, что был лыс. Если бы кто-то видел его сначала входящим, а затем, через несколько минут, выходящим обратно, то этот кто-то подумал бы, что входили и выходили два разных человека. Кто-то, но не мы с вами. Мы-то знаем, на что способна Маша в приступе словоохотливости. Поэтому, опуская самые насыщенные метафоры, приведем лишь ту часть ее речи, которую бумага терпит, не краснея:
- Ой… ты… а еще… сам… да твою… понаберут с деревень… хрена с два… мать… ша, медуза… ты бы … я бы… чего бы… загвоздка… только… мозги… лучше бы… нечего… ой-ой-ой… кобели… себе думают… мелкопорубленный… ах, ты… и туда же… ох, ты… кишкитыр… ходят тут… ой, ты… в мире… а-а-а-а-а!!!
Надо сказать, что на загадочном слове «кишкитыр» посетитель уже был снаружи магазинчика и тихонько притворял за собой дверь, стараясь слиться с окружающей средой, и последние аккорды этой оратории, включая протяжное «а-а-а!» в сопровождении мелкого ножного топота и скрипы выдираемых в самозабвении волос, долетали до него приглушенными и смутными, что, впрочем, не лишало их пронзительной откровенности и патетики.