А что там Маша? Маша, как будто услышав нас, насторожилась: приподняла одно ушко чуть выше другого и закусила с краешку губку. Неужто и вправду раздумывает о том, чтобы пойти, куда влечет тело? Вот это будет номер! Вот это повод для Мопассана завистливо дернуться за пером и бумагой в своих райских кущах, или где он там! Да что там Мопассан – и мы с вами в накладе не останемся, будет о чем пописать-почитать. Маша ведь, если раскрепостится, об условностях если забудет, да если еще при этом пива нахлещется, она в такие дали зашагает, что не каждый-то и пойдет! Она такое может, что потом даже стесняется. Сама стесняется, а сама хитро улыбается. Потому что, хоть и стыдно, если в каком-нибудь попечительском совете рассказывать, а все-таки душу отвела. А кто осудит?! Ханжи только и осудят, которые тоже бы хотели, но смелости не хватает. А это разве осуждение? Это зависть.
Но все это еще далеко, если вообще сегодня актуально, потому как до закрытия магазина времени – целый пуд. Маша обзирает подконтрольное пространство и смиренно вздыхает. Шланги висят, унитазы стоят, вентили лежат – все в норме. Маша повторно вздыхает, пуская левой ноздрей маленький пузырик и, возможно, этим самым накликав новое открывание двери.
На пороге какой-то сра… (нет, не «сра», - чего это я? – наверное, все же «сре», да, точно) на пороге какой-то средний интеллигент. (А если «сра», то лучше всего подходит «сразу». Или «сраженный». Но фраза «на пороге какой-то сразу интеллигент» весьма корява, а фраза «на пороге какой-то сраженный интеллигент» оставляет место для слишком обширных домыслов: кем сраженный? за что сраженный? где сражение? какого полка? Нет, лучше без этого милитаризма.) Что он интеллигент, было заметно сразу. (Так, может, все-таки «сразу интеллигент»?) Во-первых, он был рассеян, как будто до сих пор не решил для себя, что же первично – сознание или сколько за это платят. Во-вторых, он был настолько бессмысленно рассеян, что уставился на Машу потерянными глазами, как будто она и есть та самая первичность или, чего доброго, котангенс какой-то.
«Все ясно, - подумала Маша, - сейчас начнет вежливо разговаривать и вынудит меня быть адекватной. О господи! В конце-то рабочего дня! Послать бы его безотлагательно, но вдруг – судьба?»
- Здравствуйте, - неожиданно, прежде всего для себя, сказала Маша. – Чем могу вам помочь?
- Ну-ну, - буркнул, как бы прицениваясь, интеллигент. – Здрасьте. Ишь ты, продавщицы уже здороваются. Видать, совсем у них плохо торговля идет, если до такого снизошли.
- Почему это мы с низу шли? – вспылила Маша. – Мы, между прочим, ни с какого не с низу, а такие же, как и вы, только за прилавком оказавшись. И здороваться нам никто не запрещал. А мы – запомните, если хотите знать – не погрязли во всяких котангенсах, а наоборот – делаем большое и серьезное дело: канализации ваши обеспечиваем бесперебойной работой! Если бы не мы – запишите, чтобы не забылось – если бы не мы, я не знаю, как бы вы справляли свои нужды! Сидели бы, наверно, на своих диалектиках и котангенсами своими утирались!
- Да при чем тут, вообще, котангенсы? – ошалел интеллигент. – Кто вам напел про котангенсы? Да я – запомните, если хотите знать, а если не хотите, то запишите, чтоб не забылось – я, между прочим, философию изучаю, а вовсе не котангенсы ваши!
- Ну и что, что философию? Ну и что? Что, вы из-за этого можете думать, что вы с верху шли, а мы с низу, да?! Вы вот что, например, сегодня вечером делаете? Вы хоть проводить-то меня можете?!
Если до этого момента интеллигент был ошалевшим, то теперь я даже не знаю, как и назвать-то его состояние. Услышав этот резкий антинаучный выпад, этот антифилософский вопрос, не успев еще даже удивиться столь неожиданному зигзагу логики, бедолага как-то автоматически ответил «да, конечно, могу» и понял, что влип. Его ошаление превратилось в некий бесчувственный экстаз. Видно было, что мозг его страшно далек от рабочего состояния, – а это, согласитесь, постыдно для философа любого ранга, – но глаза его, хоть и похожие на неживые, все же чуть метафизически замерцали. Возможно, именно в этот момент он осознал тщетность поисков истины хоть эмпирическим путем, хоть каким; возможно, то, что он так жаждал обнаружить посредством науки, открылось ему совсем просто и вдруг, как все божественное.
- Я заканчиваю в семь, - потупив глаза, прошептала Маша и вспыхнула. – Лучше начните ждать с полседьмого, там, у входа. Я люблю, когда меня ждут.
Философ молчал.
- Ну что вы столпились, – нежно сказала Маша, вспорхнув свои ресницы. – Идите теперь.
- Да, да, конечно, – лепетнул философ и, блаженно улыбаясь, попарил к выходу.
- Эй, – страстно, но сдержанно окликнула его Маша, – а имя-то тебе как?
- Коля, – счастливо простонал Коля.
- А я Маша, – застеснялась Маша.
- О! – только и вымолвил философ и растворился то ли в уличном смраде, то ли в любовном эфире.
- Какой… - полуобморочно шепнула Маша и мечтательно бухнулась на стул.
Что ж, дорогой читатель, остается дождаться вечера, а там посмотрим. Там мы все посмотрим!