Часть вторая
«It’s been a hard day’s night»
1 Этой части нельзя было не предпослать чего-нибудь такого романтического, - историки, да и просто влюбленные всего мира нас бы просто не поняли. «Как! – возмутились бы историки. – Она же наследница той эпохи, в которой «Битлз» безнаказанно владели умами и сердцами! Это же с их подачи люди всей Земли, включая полнейших придурков, узнали, что человеку следует «делать любовь, а не войну»! Да если бы не «Битлз», эта ваша Маша так и плющилась бы за своим прилавком, не зная, что бывает секс!» В этом месте историки как люди образованные, конечно же, ойкнули бы и сконфуженно поприкрывали бы ладошками свои бесстыжие диалектические рты. А влюбленные, томно толпившиеся бы тут же, попарно и с покосившимися от взаимного обожания глазами, лукаво и таинственно затаились бы. Они бы ничего не сказали, но подумали бы примерно так: «Вот-вот… без романтики оно как-то… не то чтобы… но под музыку все-таки лучше…» Одним словом, не зря я «Битлз» приплел, обоснованно.
Но – Маша. Пора и к ней. Не знаю, как там на разного рода биг-бенах, а на наших часах полседьмого. Час икс.
На улице сумерки. В «Лей-ке» тоже не сказать, чтобы солнцем все залито, но, по крайней мере, свет горит, а, значит, ничего не видно, что снаружи творится. Маша от этого изнывает.
Девушки, поди, знают, как оно бывает, когда к свиданию приготовляешься и гадаешь: придет, скотина, или продинамит? Некоторые говорят, что надо во время сборов ругать возлюбленного на чем свет стоит, ну вроде как когда он экзамен сдает; некоторые добавляют, что ругать не надо прекращать и позже, во время самого свидания, чтоб, мол, не расслаблялся раньше времени; а совсем отчаянные утверждают, что особенно хорошо сопровождать ругню щипками, тычками и затрещинами, чтоб, мол, понимал, в какое дело ввязался и привыкал к превратностям любви.
Но Маше все эти рекомендации излишни, она, когда и на свидание не собирается, все равно ругается дай бог, так что здесь ничего ни добавить, ни убавить уже невозможно. Но сейчас дополнительное волнение, конечно, сказывается: сейчас Маша к своему зловещему шепотку присовокупляет мелкие кивки и замысловатые вращения глазами. Еще время от времени она прижимается лбом к стеклу, делает ладошками чебурашкины уши и вглядывается в темноту – стоит ли? мается ли? а главное – как она его узнает? Лицо-то его напрочь из памяти стерлось, только и помнит, что задумчивый был, а какая одежда? какого росту? есть усы или так сойдет? – все позабывала. Ну, ничего, думает Маша, сердце подскажет.
«А что же Коля?» – спросит читатель, и совершенно зря, потому что я и так собирался сказать про него: пришел. Пришел, как и было указано, ровно в шесть тридцать. Встал, как и было велено, «там, у входа» и – замер. Которые из соседних магазинчиков девушки даже подходили потрогать – не забыл ли кто манекен (или, как некоторые предпочитают, маньякен), но, приглядевшись, фукали, чертыхались и отскакивали. Потому что у Коли ноздри шевелились!
Здесь следует, пожалуй, сделать отступление про личную жизнь Коли, про основные вехи его пути и прочая такая, но я, пожалуй, не стану. Ну его, этого Колю, описывать еще… Сам проявится, когда время придет, а не проявится, значит, и нечему проявляться, а раз нечему, то и нечего его описывать. Тоже мне, как любил выражаться Антон Палыч, - фря!
Время-то, кстати, какое уже? Время-то уже то, что надо: к семи. То есть время уже не только икс, но почти что и игрек, если не сказать больше. Будет дело!
Вообще, я как автор за Машу рад: что она у меня все падает да скандалит, пора ей и нормального человеческого общения хлебнуть. До самой-то постели, буде таковая случится, я вас, конечно, не поведу, но если там ласки предварительные или свадьба какая произойдет, обязательно посвещу (или просвещу, как правильно? Не посвищу же!). Нам, людям, такие события ох как льстят, правда же? Что есть, мол, на Земле любовь-то, не скурвилась еще! И «Битлз», мол, при делах, и Пушкин тоже. Так ведь? Пускай не ты, не я, но у кого-то есть, раз свадьбы про них играют, стихи да музыку пишут. Можно тут же и всплакнуть, если психика мелодрамами еще не обезвожена.
И что забавно: вот ведь сам же и писал, и как встретились, и как поговорили, и как свидание назначили, а почему они так безропотно друг другу приглянулись – не пойму! Не то что загадка, а прямо вопрос Соломону какой-то. Откуда люди друг другу нравятся? Кто их заставляет серенады петь или на барабанах играть? (Про барабаны – это я так, к слову – про африканцев разных вспомнил.) Или зачем, опять же, обезьяны друг на друге вшей ищут? – От то-то… Вишь, чувство-то не спрячешь, хоть и обезьянье.
Опа! Заболтался я с вами, а время-то уже – четверть восьмого! И ни Маши, ни Коли! Вот те и раз! Умыкнули, голубчики. Э-эх, вот она, доля. Пока одни, вроде нас с вами, всякую дребезню рассусоливают да слюни пускают на чужой каравай, другие тихонько – шмыг! – и делом занимаются. Вот и думай теперь: то ли в человеческих натурах копаться, как обезьяны во вшах, то ли под ручку с дамами прохаживаться.
Но вы, дорогие читатели, не сильно огорчайтесь. Не для того я Машу придумываю, чтобы бросить на произвол какого-то Коли. Догоним вскоре, наверстаем, наше от нас не уйдет. А пока предлагаю небольшой филологический бунтик. Почему это мы говорим «наверстаем»? Верстами-то давно никто ничего не меряет. Давайте-ка говорить «накилометрим», а? «Мы еще накилометрим упущенное!» Каково? Согласен, мне тоже не очень.
Ух, Маша, Маша, сколько же ты всего пробуждаешь! Золото! Спешу вдогонку.