3 Плакала Маша, надо сказать, не часто, но если уж плакала, то изнурительно. В такие моменты вы бы не узнали нашей суматошной Маши: она сливалась с каким-нибудь укромным предметом и долго-долго источала из себя два плавных ручейка; она совершенно не двигалась, не дергала плечами и даже не моргала; она не утирала слез и не всхлипывала – она просто что-то там себе думала и плакала, плакала, плакала. Длилось это обычно несколько часов, после чего Маша переодевалась в сухое и ложилась спать.
Сегодня у Маши были и причины, и настроение, и время, чтобы отдаться безмятежному потоку. Не было только возможности: едва она начала входить в забвенный транс, как пришла Любанька, та самая, что разделяла с Машей трапезу в середине дня, и потребовала внимания к своей проблеме. Проблема из ее уст звучала так:
– Машка, привет, ой, что случилось, угадай! Сроду не угадаешь, чего ты разлеглась, вставай, я ж говорю: ой, что случилось! Представляешь, прихожу домой – у тебя вода-то в кране не кончилась? Иди, ставь чайник, я конфеты принесла. Представляешь, прихожу домой – ты куда, я же тебе рассказываю! А-а, чайник… Ну, иди, иди, ставь, я пока с духом соберусь.
С духом Любанька собиралась секунды две, после чего, плюнув на сборы, побежала вслед за Машей на кухню.
– Короче, слушай! Представляешь, прихожу домой, ну, пока туда-сюда, только это самое, ну и, представляешь, не успела еще ни то, ни се, так только, в общем, ни шыр, ни пыр, - звонок! Знаешь, кто? Ну вот угадай, фиг когда угадаешь. Знаешь, кто? Че, не знаешь, что ли? Не, ты че такая приватная? Попробуй хоть, мне же интересно, угадаешь или нет. Правда, как ватная вся… В общем, короче, слушай! Представляешь, открываю – этот стоит!
– Гриша, что ли? - вяло спросила Маша, причем вышло у нее так: «Гышшоль?»
– Ну! Представляешь?
Гришу Любанька выгоняла из дому уже трижды, всегда за одно и то же: за то, что денег не носит. Замужем за ним Любанька не была, как, впрочем, ни за кем другим, с кем ей неоднократно приходилось жить, не считая самого первого, от которого ей досталась звучная, хоть и не благотаковая фамилия Хык. «Ну и что, что она не очень, зато редкая какая! – говаривала Любанька. – Это вам не Иванова какая-нибудь. Мы, Хыки, на Земле весьма малочисленны, типа эдельвейсов».
– И че, пустила? - совсем уж небодро спросила Маша, пытаясь придать голосу осуждающую интонацию, но не придав не только ее, но и вообще какой-либо интонации. По-женски Маша позавидовала Любаньке, что к той кто-то стучит, она кого-то пускает, пусть и полного идиота, да и сама-то дура, но зато их двое. По-продавщицки же Маша не могла не осуждать Любанькину беспринципность, потому что этот Гриша не только не отдавал свою зарплату, – а получал он прилично, что жизненно необходимо для бабника и загульного пьяницы - но и без зазрения совести прожирал Любанькины невеликие гроши. Как только у нее кончались деньги, а у него похмелье, он исчезал, а возвращался точно в день Любанькиной получки. Бывало, конечно, что он вдруг с большой помпой вручал сотню-другую долларов, за что она его надолго прощала, и они тут же, беспрестанно улыбаясь друг другу, шли за покупками, а по возвращении оказывалось, что почти вся сумма ушла на обновки Грише. «Ну и что? – отбивалась тогда Любанька от Машиных раскладов. – Но деньги-то он отдал мне, это я потом ему по своей воле купила, что надо. Не ходить же моему мужику в драных носках!» Вся эта «опупея», как называла ее Любанька, тянулась уже года три. Маша наблюдала, как ее подруга то сохнет, чахнет и жалуется, то цветет и улыбается, пока, наконец, пару месяцев назад Любанька не решилась и не выставила Гришу окончательно. Две недели Любанька ходила черная, еще неделю серая, потом бледная, потом порозовела, заусмехалась и все чаще в разговорах стала сетовать на острую мужчинскую недостаточность. Гриша при этом не упоминался. Маше казалось, что кризис миновал, и не за горами какая-нибудь обнова, не столь бесстыжая. И вот рецидив!
– Пустила, представляешь?! А вот ты спроси, нет, не спроси, лучше угадай – почему я его пустила, а? ну, угадай! Фиг когда угадаешь, спорим!
– Денег принес? – уже каким-то не то что унылым, а совсем потусторонним голосом сказала Маша.
– Ну, блин, ты даешь! Точно ведь! Откуда узнала? Вот что значит высшее образование! Другая бы ни в жизнь не угадала! Ну, представляешь, триста баксов принес и стоит, стесняется!
– А ты?
– А я говорю: чего стесняешься, бабки давай, сиди жди, я пошла думать. И мухой к тебе.
– А он?
– А он дома. Сидит ждет. Сказал, картошки пожарит.
– И че – оставишь?
– Так триста баксов, Машка! Триста! Не баран чихнул. Вот, гляди.
– Чего мне на них глядеть, моими не станут… И че дальше – будете жить?
– Так, Маш, я его выгнала, что денег не носит, а раз носит, то чего выгонять? Мужик в доме – вещь полезная, особенно для здоровья.
Маша налила чаю, села, взяла конфету, о чем-то задумалась и застыла. Любанька пила чай аж с брызгами, конфеты ела аж с крошками и успела съесть почти всю коробку и выпить четыре кружки, а Маша все сидела неподвижно. Любанька чего-то взахлеб рассказывала, чего-то жестикулировала, чего-то смеялась, но Маша ее не слышала. Она вспоминала Колю и пыталась понять, есть ли у него усы, и что ей не понравилось в его словах, и вообще – почему ей так не везет насчет всяких Коль, Петь и Вань: либо философы попадаются, либо пиво предлагают сходу, а тут еще то и другое вместе. Вдруг Маша очнулась, проницательно посмотрела на Любаньку и сказала:
– Продажная ты…
– Что!?
– Продажная, - твердо повторила Маша.
Возмущенная и обиженная Любанька тут же улетела, громко хлопнув дверью, а Маша вернулась на диван и снова захотела плакать, потому что теперь причин для слез было еще больше.