Зеркало от неожиданности вздрогнуло.
– А как тебя еще назвать, если ты весь день по одному сохнешь, а потом с первым встречным, даже неизвестно еще, с усами или без, согласна философию обсуждать! Шлюха и есть, только что бездействующая, непроизводственная. Ты ж за одно мужское прижатие готова горы вспять развернуть, так ведь?
Зеркало виновато и жалко улыбнулось.
– А Любаньку ты за что обидела? За то, что к ней мужики на постой просятся, что домогаются ее, что претендуют на часть ее постельного тепла? А если бы к тебе под одеяло мужики повадились, ты бы что – против была? Продажная, говоришь? Значит, есть, что продавать. И покупатели находятся. А твои покупатели где? Чем торгуешь? Вот этой залежалостью?
Маша замолчала и медленно провела руками по телу от коленей вверх, присматриваясь, прислушиваясь к ощущениям. Несколько пуговиц халата не выдержали, рука скользнула в образовавшуюся расщелину… Машин взгляд пополз вбок, расфокусировался… И тут – тьфу ты, елы-палы! - она заметила в зеркале меня.
– Э, блин! А ты чего выставился? Понапишут всякого, а потом сами же и выставляются! Ну-ка, цыц!
Пришлось сделать, как она сказала, а то я бы и оказался крайним-виноватым во всех ее бедах. А при чем тут я? Это ж только у моэмов и прочих подобных инженеров от литературы бывает так, что отсхемачил сценарий, роли назначил, подогнал характеры, каркас по плану содержанием заполнил, и вышла добротная книжка – никаких изысков, зато и никаких провалов, все по науке. К счастью, у меня так не получается. Думаете, я хотел, чтобы Маша, например, на Любаньку обзывалась? Ничего подобного, это у нее самой с языка сорвалось, по законам внутренней логики и гармонического разрешения событий. Если бы я в эту логику вмешивался, противился самостийности образных потоков, - в угоду собственным желаниям и представлениям – то это уже не художество было бы, а так - черчение. Да я вот и сейчас, честно вам скажу, не знаю, что Маша дальше будет делать и как будет быть.
А Маша, между тем, наваждение с себя сбросила, сбросила заодно и халат и стала одеваться! Вот тебе и Маша! Плакала-плакала, бурчала-бурчала, и на тебе – собралась куда-то. Ну и Маша, ну и отчаянная девка! Куда идем-то?
– Мы никуда не идем, иду я! А куда я иду – не ваша разница! Как говорится, мое тело, мое и дело. И попробуй только напиши, чего я скоро вытворять начну!
Ладно, молчу. Хотя обидно немножко: я же ее выдумал, она же меня и шпыняет. Ну ничего, авторы тоже кое-что могут, кроме как описывать. Сейчас мы ей кого-нибудь подвернем… О, знаю, кого. Ну-ка…
Расфуфыренная Маша, в полной боевой раскраске и даже в поясе с чулками, на всем скаку распахнула подъездную дверь и… воткнулась в Колю.
– Ой, - сказал Коля.
– И что дальше? - зло спросила Маша, а сама подумала: «А усы-то есть. Вишь, как оно…»
– Куда дальше? - не понял Коля.
– Что куда? - не поняла и Маша, а сама продолжала думать: «Зачем это, интересно, философу усы? Что он ими делает?»
– Маша… - потупился Коля. - Я хотел…
– Я тоже хотела, да только расхотела! - дерзнула Маша, а сама все думала: «Может, усы - это инструмент познания? Как скальпель у хирурга…»
– Маша, вас, наверно, покоробило…
– Кто это меня покоробил? Никто меня не коробил, я в полном порядке, гладкая и стремительная! - огрызнулась Маша, а сама: «И чего это я дура-то такая? Вот же тебе и Коля, и усы его придачу… Ты ж об этом горевала, идиотка, чего ж теперь выкобениваешься?… Ну и усы у него, кстати… Прямо щетка половая… Как я сразу не заметила?»
– Я не в этом смысле, - замямлил Коля, - я в другом смысле, я в том смысле, что мое предосудительное, возмутительное, разнузданное…
Надо сказать, что в продолжение этой сцены Коля все время пятился мелкими шажками, а Маша периодически заполняла освобождающееся пространство шагами полуприставными; Машин взгляд был направлен Коле в левую подмышку, так что у него там даже зачесалось, Колин же взгляд болтался где-то между полами Машиного распахнутого плаща, где мелькали всякие соблазнительные вещи. Коля так увлекся этим мельканием, что запнулся, как в прямом, так и в переносном смысле, и грохнулся наземь. Машино сердце дрогнуло и бешено застучало, ведь кому как не ей знать, сколь горьки и болезненны такие падения. «Это знак! - подумала она. - Я сегодня весь день грохалась, а теперь этот. Э-эх, судьбина!»
Ни секунды больше не раздумывая и ни капельки не сомневаясь, Маша бросилась на грудь поднимавшемуся Коле и зарыдала. Коля тоже взвыл, правда, одномоментно, - на этот раз от удара затылком об асфальт - и потерял сознание.
Видишь, дорогой читатель, какие самопроизвольные герои. Я-то, сознаюсь, думал грешным делом, что приведу плачущую, но намеренную бороться за свое счастье Машу на то место, где они с Колей расстались; думал, что он там до сих пор стоит в прострации, а тут - Маша, и они все осознают, и скромно опускают глаза, и протягивают друг другу пальцы, и заключают друг друга в объятия… А вон, гляди, какие объятия получаются, наполовину обморочные. Вот и думай теперь, кто ведет повествование - то ли случай, то ли их великая совокупность, - и кто в нем за кем следует: то ли герои за авторами, то ли авторы за героями. Метафизика, если не сказать больше.