6 Впрочем, тараканы – это такая сволочь, что и рассуждать-то о ней предосудительно. Лучше мы, воспользовавшись волшебными возможностями литературы, залезем Маше в башку и послушаем, чего она там кумекает.
Итак, безболезненная трепанация, и мы уже там. О, как здесь гулко и пустынно… Туманы, облака и сквозняки… Нет, гляди-ка! Вон кто-то пронесся. А вот еще! Не так уж тут и безлюдно. Правда, образы какие-то расплывчатые, как призраки: у кого одни прыщи, ни глаз, ни носа; у кого вместо тела – жопа на каблуках и косичка сверху; а вот член массивный в джинсах и усы взамен прически – уж не Коля ли? Это какая же перед нами область, сознательного или бессознательного?
А вот за поворотом книжки свалены гурьбой: у которых под обложкой одна страничка с кратчайшей аннотацией «мура»; у которых даже названия стерлись; некоторые зачитаны до дыр, а сквозь дыры сама Маша проглядывает, вся в слезах и фантазиях.
А вот и сами фантазии, судя по всему. Вот Маша в квадратной шапочке с кисточкой получает Нобелевскую премию. А за что получает-то, интересно? Ну-ка, поближе посмотрим, что там в дипломе записано? А там Машиной рукой: «Да фиг его знает, за что… За что-нибудь важное. Какая разница!» Это верно, лишь бы премия, а за что – неважно.
А вот она еще одна Маша – скачет на коне, из лука стреляет метко, волосы развеваются, ляжки сверкают, и толпа робин гудов промеж деревьев мечется в восхищении, рты наперекосяк, охают да ахают, завидуют сильно.
А вот еще одна толпа, да лица все знакомые – мужская половина голливудской тусовки, и у каждого глаза страдальческие, и каждый на вытянутой руке держит сердце дымящееся, из груди только-только вынутое, и Маше протягивает, а Маша ходит вдоль строя и выбирает, кого осчастливить. А это кто? Почему среди воздыхателей две знаменитые дивы затесались? Ну, Маша, ну, тихушница!