8 Но только это оказался вовсе и не Сергей, а совсем даже другой человек: Анюта. Какая Анюта? Да простая – соседка.
И никакого шампанского при ней не было, а пришла она просто так, поболтать, время провести, сплетни пособирать, язык почесать, биение жизни ощутить. Потому что, кроме как через Машу, ей не через кого было это биение ощутить, потому что она никуда не ходила, ни с кем не общалась и уж тем более нигде не работала, потому что как-то так с детства повелось, что она уверовала, что есть аристократка и не резон ей с кем ни попадя ешкаться, на что ни попадя благородные усилия тратить, чему ни попадя учиться и даже на кого ни попадя смотреть. Кругом ведь сплошной плебс, тупые, никчемные людишки, ничего в ее, Анютиной, жизни не понимающие, не способные оценить ее возвышенные мысли и устремления. Она даже телевизор включала лишь на несколько секунд и только для того, чтобы тут же фыркнуть и выключить, убедившись, что человечество по-прежнему не доросло до ее уровня. Она и родителей-то видела редко, хотя жила с ними в одной квартире и позволяла о себе заботиться. С утра Анюта вывешивала на специальном табло рядом со своей комнатой список блюд, которые могут иметь шанс удовлетворить ее назавтра, и время их подачи. На следующий день ровно в означенное время она открывала дверь и - о горе родителя, если тележки с едой не оказывалось снаружи! Тогда Анюта вешалась. Да-да, вешалась, обыденно и со знанием дела. Собственно, именно этим способом она и приучила родителей к жесткой дисциплине: после того как они несколько раз взламывали дверь и вынимали ее из петли, все ее условия выполнялись беспрекословно. (Петля, кстати, свисала с потолка постоянно, еще две лежали наготове.) Заговаривать с Анютой родителям было запрещено, ввиду их сомнительного, вряд ли аристократического происхождения и дурного воспитания. О своем выходе в смежные с ее двенадцатиметровым апартаментом помещения Анюта оповещала звоночком, заслышав который, родители должны были скрыть всякие следы своего присутствия до следующего сигнала. Любое несоответствие устоявшимся нормам каралось демонстративным вскрытием вен, неглубоким, но быстрым и жестоким.
А Машу Анюта почему-то взлюбила, Маша почему-то показалось ей тоже аристократкой, но менее волевой - неспособной на повешения и вскрытия - и оттого вынужденной и учиться, и работать и т.п., то есть впрямую соприкасаться с плебсом, что вызывало в Анюте естественные снисхождение и жалость. С Машей они жили на одной лестничной клетке, и примерно раз в месяц Анюта наносила визит поддержки своей подруге. Сегодняшний был внеочередным, потому что Анюте случилось видеть столкновение у подъезда и последующее препровождение очень интересного, хотя наверняка низкородного мужчины в Машину квартиру. Анюта выждала время, достаточное, по ее мнению, для завязывания разного рода контактов и отношений, и теперь пришла, чтобы застигнуть их врасплох, насмехнуться, презреть, вынудить хама уйти, а затем успокоить, наставить на путь истинный и осушить слезы раскаянья Маши. Так, по крайней мере, казалось Анюте. Мне же почему-то кажется, что она пришла, чтобы увидеть хоть кусочек клубнички, хоть маленькую толику живой похабности, которой ей так хотелось и так не хватало в жизни. Более того, мне кажется, что и ранее Анюта ходила к Маше, чтобы в конце посещений ненароком осведомиться, мол, а нет ли новой порнухи, мол, так, скуки ради, посмотреть, что ли, - потому что купить ее самой у Анюты никогда не нашлось бы смелости. Впрочем, может, мне это только кажется. (Между прочим, свежая порнушка у Маши всегда находилась.)