10 Я вот тут покурил, подумал: а что скажут критики-то про нашу Машу? Какие недостатки в ней найдут, за что попеняют, за что разнесут? Могу себе представить!
Ну, во-первых, скажут они, Маша совершенно какая-то безыдейная. Где идея-то произведения, в чем? К чему, мол, автор клонит, о чем эта Маша нам говорит, какие благие способы существования утверждает, о чем заставляет задуматься, на какие приемы самосовершенствования намекает? – Нету! – Во-вторых, скажут критики, что это за образ какой-то нецельный: то она, понимаешь, так себя ведет, то эдак, никакого твердого стержня, ни малейшей предсказуемости или хотя бы смутной обоснованности! Разброд и снова сброд! – Нету! – В-третьих, ошизеют критики, она же все время мечется и меняется, что в действиях, что в языке – от дебиляторно-ойкающего до почти королевского французского. Так разве бывает?! – Нету.
– Да чего нету-то!? – озвереют критики, даже еще всех огрех не перечислив. – Чего нету?! Что он все заладил: нету да нету!
И тогда я отвечу. «Нету» – это я у Михал Михалыча подслушал, и шибко оно мне понравилось, вот я и вставил его несколько раз подряд. Мне когда чего понравится, я всегда вставляю, пока смешным еще кажется (в речь, правда, но мы ведь сейчас беседуем), а сейчас мне как раз кажется.
– Да он издевается над нами! – взовьются критики, прям как синие ночи.
– Да, – скажу я, – издеваюсь. Хотя нет, не издеваюсь. Чего мне над вами издеваться? Вы мне что – мыши лабораторные, что ли, чтобы над вам издеваться? Просто пишу, как пишется, фиксирую за Машей слова и поступки, вот и все. А вы уж сразу и ревновать.
– Ревновать?!!! – захолонет критиков. – Ревновать!!! Да к чему ж тут ревновать! Да если б она, эта твоя тупенькая Маша, еще какую-нибудь бы задачку детективную решила, или бы к цели какой бы нибудь продвигалась, устраняя препятствия, или бы она бы страдала, как настоящая пафосная героиня, а то!.. а ты!.. а тя!..
А я им так скажу, спокойно и без обиняков: во-первых, наша Маша не тупенькая, а вполне остренькая, во-вторых, постоянно все решает, а в-третьих, безапелляционно страдает. А если они, критики, этого не видят, то это их пробелы.
Нам же с вами, дорогие читатели, не до всяких этих всякостей. Подумаешь, разговаривает она не так. А как надо-то? Может, они хотят, чтобы наша Маша стала блюстительницей русского литературного языка? Или они хотят, – если дело касается сюжета – чтобы наша Маша с мафией связалась, героин у них отбила, отомстила за раненного друга (не за Колю, конечно, а так, вообще; Коля-то не ранен, всего лишь стукнулся да сэректировал, и мстить за это некому), чтобы она разоблачила пару госпереворотиков, а то и на американский манер планету спасла от прогрессивных злодеев? «Ну их всех на фиг!» – скажет Маша, и я вместе с ней. Без них забот невпроворот. Тут с личной жизнью не разберешься, а они лезут со своими планетами. А уж про страдательство говоря, то что они все понимают в страдательном (кроме залога, понятно)? Они думают, что страдания – это когда не можешь решить, быть тебе или перестать? Или когда яду нахлыщешься, просыпаешься, а рядом другой нахлыставшийся? Да Маша, может быть, по три раза в неделю яд хлыщет и пивом запивает! А насчет с кем рядом просыпаться, то в этом она вообще никаких мучений не видит, хотя иногда это довольно противно, конечно.
– Хорошо, – скажут критики, – это пусть, ладно, проехали, ибо неразрешаемо ввиду многозначной субъективности. Но к чему он Анюту приплел с ее латентными принципами, или того же Сергея с его рубашками?
Вот. Так я и знал. Все к этой рубашке цепляются. Далась им эта рубашка! Плюньте вы на нее, как сам Сергей плюется из-за того, что вообще ее купил. Ну рубашка и рубашка. Разве это повод для литературных нападок, разве мишень это для стрел критических? Плюньте, займитесь согласованием падежей, если не сказать спряжением глаголов.
Что до Анюты, то – как же? А гуманистические идеалы и многополярность мнений, а калейдоскопичность цветных лоскутков, а? Вот то-то и оно-то. Нечем крыть?
Одним словом, если у критиков какие вопросы накопятся, то за это им и деньги плотют. Пусть себе. Не звери же мы неугомонные, чтобы кусок хлеба у них из пастей вырывать. Лишь бы из всей этой построчно питающейся массы хоть малюсенький Белинский пробился бы, тогда, глядишь сороконожка нашей литературы тридцать восемь ножек от стыда откинула бы и уподобилась прямоходящим… О чем это я?.. Тьфу! Заморочили голову эти критики! Поначитаются всякого, а потом лезут искать в написанном прочитанное! Что узнают, тому и радуются, и чем больше узнаваний, тем квалифицированней критик. Это все равно как ты к нему с занозой, а он перечисляет все твои хронические заболевания. Ты ему: «Доктор, болит!», а он: «А вы знаете, что у вас стенки желудка разной толщины?», ты ему: «Доктор, больно, вытащите!», а он пересказывает по памяти все случаи, когда кто-либо у кого-либо вытаскивал занозу.
А Маша… Маша, она… Маша – она такая… Это ж только кажется, что вот, у кого-нибудь баба красивая, поэтому он ее любит. Да ты полюби! А когда полюбишь, то любая красивой станет! То есть, изобрази я Машу ногастой моделью, и любовь к ней гарантирована? Фи. Посади я ее в «Феррари», и успех обеспечен? Фу. Сделай я ее пассией киллера, и интрига заприсутствует? Фы. А то еще и фэ и фя. В общем, продолжаем. А критика пусть будет простая: нравится – читаем, не нравится – танцуем. Чего рассусоливать-то? Время все равно все расставит так, как ему положено расставлять.
Ну, еще злопыхну напоследок, чтоб совсем уж раззадорить которых берут на себя оценивать перья: кроме Белинского, кого еще народ-то помнит? А-а, то-то. А вот писателей-то любой штук пять перечислит. Так что, сидите и не скрипите, пока музы разговаривают, если умные такие.
Где там Маша? Мы идем искать.