– Какая вы, Маша… остроумная, – улыбнулся Коля.
– Мы же с вами договорились на «ты», – делано обиделась Маша.
– Ах, да. Ну, хорошо: какая ты, Маша… прикольная. Так вот, потом я понял: Достоевский-то не просто мыльные оперы писал, как утверждает один философ у нас на кафедре…
– Мыльные оперы?
– Да-да, Маша, именно мыльные оперы! Просто раньше телевизоров не было, но суть-то та же, вот вы вчитайтесь!
Маша слегка нахмурилась. Ей, по-видимому, неохота было вчитываться. «Да ну, – подумала она, – он такой толстый, глаза устанут, пока вчитаешься». Чтобы Коля ненароком не принудил ее к этому, она спросила:
– Так какой же ключик ты нашел?
– Да! Так вот, ключик. А потом я понял: да он же просто прикалывается! Ну! Когда меня это осенило, я быстренько все перелистал, и что вы думаете? Да, господа, именно так и ничуть не иначе: Достоевский прикалывается! Он специально все эти словечки выпуклые вставляет, чтобы не так скучно писать было. Например, вместо того, чтобы написать «Маша удивилась», он пишет что-нибудь типа «разнесчастная Маша, собрав в кулак все бездонные силы своего еще цветущего, но уже подпорченного организма, в крайнем недоумении отпрянула, высоко закинув гордую головку»! Понимаешь?! Напишет, а сам сидит, в бороду ухмыляется. И ему веселей писать, и читателю нравится. Понимаешь?
Коля так не на шутку воодушевился, что стал махать руками, как какой-нибудь клоун, и заливисто смеяться. У Маши, наоборот, улыбка сползла с лица.
– Почему это у меня организм подпорченный? – глядя исподлобья, спросила она.
– А? Кого? В смысле? – не уловил Коля изменений.
– Почему у меня организм подпорченный?! Ты ко мне в организм лазил, чтобы знать, подпорченный он или какой?
– Я? В организм? В какой организм?
– В какой? Да вот в этот, который перед тобой жизнью пышет!
- Зачем? – Коля был крайне удивлен, почти по Достоевскому. – То есть я хотел сказать – когда? То есть… каким образом – в организм?
- Вот-вот! Еще даже не знают, каким образом к женщинам в организмы лазят, а уже – «гнилой»!
- Кто гнилой? Маша, я вас что-то не пойму…
- Все ты поймешь! Мои же чаи распивает, и меня же еще и под сомнение ставит! Не поймет он!
- Маша, вы же не какой-нибудь высокий каблук на скользкой дорожке, чтобы вас под сомнение ставить, – попытался шутить Коля.
- Я-то, может, и не высокий! Я, может, и вообще не каблук! А вот некоторые – такие каблуки, такие высокие, что… что…
Маша разрыдалась. Коля прибыл в недоумение да так и остался пребывать в недоумении. Маша полуотвернулась к окну и против своих обыкновений задергала плечами. Ей, как водится, стало жалко себя (иначе откуда бы у нее взялись слезы? (см. Станиславского)).
«Жалеть! – рывком подумалось Коле. – Надо срочно жалеть, это прямой путь в койку. Пожалеть, приобнять, погладить, довести до кровати и томления, утереть слезы, желательно губами, потрогать, где надо, и – выноси, нелегкая!»
«Хоть бы он, дурак, сообразил пожалеть, – думала Маша сквозь нюни, о причине которых, кстати, уже забыла. Сейчас она была увлечена тем, что, должно быть, выглядит весьма заманчивой и ранимой, к тому же юбка очень кстати коротка, и слезки капают прямо на заголенные ноги. Чем не русалка? – Пожалеет, потом к плечу его приложусь, потом приобниму ослабевшей от плача рукой, рука сорвется куда-нибудь… нет, не сорвется, а соскользнет, я пошатнусь, он подхватит, какой-нибудь десяток неуверенных шагов, и вот она – постельная сцена! А там, глядишь, и о дне свадьбы договоримся…»
Маша размечталась, разулыбалась, представила себя в белом платье, почему-то с капюшоном, в ушах ее зазвучал марш Мендельсона, слезы застряли на щеках и стали подсыхать.
«Что же я сижу как сидень?! – ужаснулся своей нерешительности Коля. – Вот же он, волшебный миг… Только что она имела ввиду, говоря, что у нее организм гнилой? Уж не на венерические ли заболевания намекала? Ой-ой-ой… как это вызывающе… А как в таких ситуациях поступал Джеймс Бонд? Стрелял в кого-нибудь? Так у меня и пистолета-то нету, да и стрелять не в кого. Разве что в эту плаксу пальнуть? Э-э, да у нее уже и слезы перестают. Все, прозевал момент со своей стрельбой. Олух!»
Маша, не дождавшись утешений, встала, значительно кашлянула и спросила то ли с укором, то ли с вызовом:
- Кто-нибудь еще будет чай? Я лично – нет.
- Я тоже лично, – поторопился согласиться Коля. – То есть я тоже нет.
- Прекрасно, тогда, я считаю, настало время… – Маша хотела сказать «идти спать», но язык у нее не повернулся. – Да, я считаю, что настало время. Точка, – выкрутилась она. «Пусть сам думает, для чего время, – ехидно домыслила она. – А то все им разжуй, да обли… о, блин!»
«О боже! – в ужасе думал Коля. – Она почти прямым текстом намекает, что любит меня, и буквально насильно приглашает поспать, и точка! Я этого не вынесу!»
Здесь приходится за Колю пояснить, что он подразумевал, что не вынесет такой ответственности, а вовсе не самого спанья, потому что как раз поспать-то он был горазд.
Коля тоже встал, от растерянности, и они оказались с Машей глаза в глаза.
«Нет, он определенно мне нравится, хоть и с усами, – подумала Маша, – а уж я-то как ему нравлюсь, судя по тому, как его трясет. Но вообще, это странно – будущий муж, и с усами».
«О господи! – думал Коля. – Я же только что был в туалете, почему же меня опять туда так тянет!»
Оставим их на время, дорогой читатель, в этой интересной позиции, пусть минутку побудут наедине.