Эпилог
Почти двенадцать. В комнате темнота и аромат свежевыпитого вина. Шторы задвинуты неплотно и время от времени пропускают полосы и отдельные пучки света: то ли мимо окна носятся машины и вертолеты, то ли мечется резвая Луна, то собирая, то расшвыривая тучки. Звуков почти нет, а те что есть, какие-то невразумительные. Вот луч бледного-бледного света останавливается на руке с длинными лакированными ногтями. Рука лежит расслаблено и неподвижно, лишь слегка подрагивает указательный палец. Складки простыни под и вокруг руки не оставляют сомнений в том, что в простынь только что сильно вцеплялись и впивались и выпустили совсем недавно: складки еще продолжают едва заметно, спазматически расправляться. Луч, моргнув, перескакивает повыше и в сторону. Здесь другая рука. По этой руке заметно, что ее обладатель не столько даже доволен, сколько истощен; скрюченные от перенесенного удовольствия пальцы пульсируют в ритме двести ударов в минуту. Луч после некоторых раздумий, словно застыдившись, отворачивается. Тишина.
Если предположить, что некие условные ученые ведут наблюдение за этой комнатой, снимая показания самых разномастных приборов, то сейчас их внимание переключилось бы со шкалы Рихтера, чьи скачкообразные колебания держали их в напряжении минут десять, внушая опасения за сейсмостойкость как отдельных предметов мебели, так и дома в целом, – на шкалу Цельсия, потому что температура в наблюдаемом помещении стала постепенно снижаться, не очень сильно, примерно на полградуса, но для ученых и такие величины показательны, означая, что энергия, каково бы ни было ее происхождение, перестала вырабатываться, – явный признак локального энергетического кризиса.
Робкий, но беспокойный лучик возвращается. Теперь он высвечивает глаз с длинными безалаберно ухоженными ресницами; в узкую щелку между ними торчит кусочек зрачка, большая часть которого завалилась за верхнее веко. Если сильно приблизиться и приглядеться, то можно разглядеть следы уходящей грозы, принесшей влажную прохладу, разрядку напряженности и веру в беспричинную прелесть существования; отдаляясь, посверкивают молнии и раскатываются глухие громы, природа впитывает животворную влагу и блаженствует.
Для симметрии свет падает и на другой глаз, с короткими, но не менее безалаберными ресницами. Этот глаз полностью закрыт, но если бы затейливый исследователь приподнял пинцетом отяжелевшее веко и посветил в зрачок фонариком, он бы наверняка уловил хаотичное мелькание разбредшихся мыслей, из которых, путем несложных маневров по собиранию их в единый сгусток с последующим его анализом, вычленил бы довольно стройную и незамысловатую идею-рефлексию: «Господи, хорошо-то как! Чего я все там изучал да копался? Все эти детерминации и всякие… всякие… даже говорить неохота! Какие чуши! Вот же, вот! Все необычайно просто и прекрасно, прекрасно, прекрасно! Лишь бы просто, тогда и прекрасно…» Затейливого ученого этот примитивизм, конечно, вряд ли удовлетворил бы, он бы его просто отметил как склонный к возникновению даже в таком сложном организме, как человек, после однообразных, повторяющихся, даже рутинных, но таких бодрящих действий, – после чего выключил бы фонарик и невольно задумался: а может и правда, ну ее, эту науку, эти учености, эти исследования? Может, тоже распить с какой-нибудь прелестницей бутылочку вина и попробовать воспринять истину как данность, а не как плод беспросветных поисков… Может, так оно честней?
Лучик уходит, но тут же возвращается со своими друзьями и вертолетно-машинными пучками света, мечущимися во всех направлениях, отчего в комнате создается ощущение хаоса и крушения не только материальных, но и моральных ценностей. Хотя на самом деле ни то, ни другое совсем даже не рушится, а вполне спокойно плывет в пространстве и во времени, как сто, и тысячу, и пять тысяч лет назад
Ночь
1
- Только имей в виду, Маша: все, что я буду сейчас говорить, не является моей жизненной платформой и не есть неизбывная правда во веки веков, а всего лишь всякие это слова, которые хочется говорить оттого, что пребываю я в данный момент времени в настроении веселом, если не сказать шаловливом.