– На кого, на кого… – Маша потянулась во всю мощь своих представлений о потягиваниях. – На того! Ладно, забыли. Давай меняться местами – теперь я пойду в ванную.
– А! – спохватился Коля, спохватился и схватился из вежливости и гусарской деликатности за то, что напомнило нам о гусарской шпаге. – Давай.
– Отвернись, бесстыдник, – улыбнулась Маша, выползая из постели. – Поразвесят свои причиндалы и зырят, как приличные девушки сон с себя сбрасывают.
– А! – отворачиваясь, еще раз спохватился Коля, но хвататься во второй раз уже ни за что не стал – и в первый раз все было схвачено.
Маша манерно продефилировала мимо него, кокетливо пхнув его бедром, да так, что Коля чуть не впечатался в стену. Чтобы не впечататься, ему пришлось отпустить, что он держал руками, и это, что он держал, легкомысленно болтнулось по воздуху. Маша ухмыльнулась, полностью довольная и поднявшимся легким ветерком, и собой, и в целом ситуацией. Коля остался в комнате один.
А что, дорогие читатели, не пора ли нам с ним предвзято поговорить? А то к Маше даже в череп лазали, а с Колей еще ни словом не перекинулись. Чего он там себе кумекает? Как оказался в салоне сантехники? Да как философом-то стал, в конце концов?
Но стоп, говорю сам себе. Роман-то у нас мужчинский, а мужчинам кто интересен? Женщины. Вот когда мы с вами станем писать роман женский, тогда и будем по мужчинским башкам лазать, узнавать да разведывать, чего у них там варится. А пока нас другое завлекает – женщина, и конкретно Маша. Так что оставим Колю в покое и продолжим разгадывать загадочную Машину душу.
А душа Машина пела в душе! Да как пела! Так пела, что соседи в своих снах видели такое, от чего просыпались с широко раскрытыми глазами и пытались нащупать револьвер под подушкой. Потом прислушаются, вытягивая шеи, и со стоном – кто валится обратно в подушку, под которой револьвера, к сожалению, не нашлось, кто пойдет нервы сигаретой успокоит, а кто и сходит унитаз потревожит, проводя в голове прямую параллель: Маша – ее работа – унитаз. А голосила Маша потому, что если Маше что нравилось, она этого не скрывала (вспомните хотя бы Серегину рубашку). А происходившее сейчас, нет, ну не в ванной, а за чуть до того, Маше нравилось сильно. Вот она и пела сильно, даром, что шел третий час ночи. И песнь ее была не только громка, но и осмысленна, ибо смысла в этой ночи было полно, ибо какой смысл может быть для женщины более желанен, чем тот, который являет ее миру и самой себе именно как женщину. Жаль не было под рукой ни одного композитора с нотными листами – какие прекрасные в своей чудовищности сочетания нот довелось бы ему подслушать! Он бы, конечно, долго мотал головой и прикрывал от невозможности глаза, но все равно бы записывал, потому что такого не услышишь нигде, даже в психушке. Жаль также, что не было под рукой ни одного поэта, ищущего свежих неожиданных рифм. Потому что Маша пела со словами, со словами, идущими прямо от сердца, а вовсе не от мозга. Хотя… почему это не было поэта? А я? Во, елы-палы, забыл совсем, что я поэт. Надо же, как жизнь, бывает, разворачивается… Ну, да ладно. В общем, поэт-то был под боком, но такой поэт, который уже не ищет резких рифм. А жаль, ведь подслушать было что.
И вот еще что мне интересно, но уже не как поэту, а как простому участнику регулярных сексуальных противостояний: почему женщины после секса чувствуют подъем, а мужчины наоборот – спуск, то есть засыпают? Да настолько наоборот и настолько жестокий спуск, что Коля крепился-крепился в своей маленькой нирване, ждал-ждал Машу, да так и сморился. Вы скажете, получил, что хотел? С одной стороны, верно, получил, и ничего в этом зазорного нет. Но ведь и Маша получила, тоже без всякого зазора. С другой стороны, вы неправы, потому что Коля хотел не только этого, но и того, что за этим должно логично следовать – любви. (Во, кстати, логика-то как меняется с веками: раньше сначала любовь шла, а за ней… ну, как там… кулуары, что ли… даже неловко как-то произносить-то из уважения к прошедшим векам. А сейчас все наоборот: трах-пах, а потом еще посмотрим, любить ли.) А уж Маша-то как хотела этого логичного следования! Но ведь не заснула. Объяснение предлагаю чисто физиологическое: из мужчины сила изливается, в то время как в женщину вливается. Вот и разница в пост-сексуальном поведении. Долой еще одну загадку человечества.
Стойте, погодите… А как же презервативы? Нет, ну несмотря на них, из мужчины-то все равно изливается, но в женщину-то не попадает. Сила-то не попадает. Откуда же они тогда такие активные после этого? Может быть, исторически так сложилось – раньше-то презервативов не было, ну и привыкли активничать, на генетическом уровне привыкли. А сейчас их уже и не переубедишь.
Но любовь за сексом идет с некоторой задержкой, через паузу, если принимать за единицу счета дни, недели и т.д. Непосредственно же за сексом, если голубки не уснули и если отсчет вести минутами, по всей логике, идут беседы. Во всяком случае, практика показывает, что если люди, оказавшиеся в одной постели, хоть немножко симпатичны друг другу, они обязательно наговорят столько, что потом сами же и жалеют порой. Такой эффект поезда – не в смысле сожалений, а в смысле наговорить. Так же произойдет и у нас. И не отговаривайте меня – произойдет, я настаиваю. Но уже в следующей главе.
Пока же зададим мне вопрос: ты вот эту, данную главу, в которой мы пока еще все находимся, для чего писал? Что сказать хотел? Где Колина жизненная платформа обещанная? Так, про гусарские инструменты порассуждал и все? Отвечу: нет, не все. Данная конкретная глава имеет с собой следующую глубокую нагрузку: помимо того, что Коля был провозглашен гусаром, в ней ненавязчивым манером было повторено, что роман мужчинский, сиречь в башку к мужикам действующим не моги! А уж коли назреет такая потребность, то пущай они сами за себя ответ держат. То есть про Колю мы узнаем не иначе, как чрез самого его. То бишь иными словами, глава эта дает понять читателю, что автор тоже не всесилен, а и для него есть области недоступные. Ради такого, мое мнение, стоило и большее количество букв извести. Согласны? Да соглашайтесь – выбора-то у вас все равно нет. Хи-хи…