7 И пошли у них беседы. Расположились они удобненько в постельке, чистые, насыщенные, жадные до разговоров, и давай трещать, когда перебивая друг друга, когда и сдерживаясь от перебива. Правда, Маше сначала пришлось Колю пихнуть чувствительно, чтобы выпихнуть из охватившего его сна. Зато потом он был как огурец. Сами знаете, бывает такое: вроде готов сутки проспать, приляжешь, какая-нибудь сволочь через пять минут каким-нибудь неуместным звуком разбудит, и сна как не бывало. Ни в коем разе не хочу сказать, что Маша была той самой сволочью, просто она в этот раз выступила в такой роли. Коля еще спросонок не сразу сообразил, где он и что он и начал было бурчать возмущенно: «Ну каво, блин… какая картошка…» Но потом в сознание вернулся и говорит радостно: «А-а, вот какая картошка… Айда сюда, картошка». И Маша даже не подумала обидеться. Ей сейчас даже почему-то понравилось быть картошкой. Мне кажется, ее сейчас назови лямбдой, она бы и то обрадовалась, ну по крайней мере, за комплимент сочла бы точно. Зависит ведь это вовсе не от того, что скажешь, а от того как. А Коля был в таком духе, в таком артикуляционном ударе, что мог бы за самый сладкий эпитет выдать самое грязное латиноамериканское ругательство.
Итак, они лежали в постели. Маша примостилась на Колином плече и тихонечко царапала ему грудь ногтями. Коля нюхал ее волосы и удивлялся:
– Как вот так вы, женщины, умеете пахнуть… как-то… по-женски.
– Так, может, это потому, что мы женщины?
– А, ну да, наверное…
– Коль, – Маша сделала небольшую, даже не драматическую, а так, опереточную какую-то паузу, – а у тебя много было нас, женщин?
Она поджала губы, благо, Коля не мог видеть, как некрасиво она это делает. Коля же высоко поднял брови, благо, Маша не могла видеть, каким глупым при этом становится его лицо, да и весь его организм в целом. Ведь не может же лицо быть глупым, а все остальное умным. Или может? Не знаю. Короче, на время Маша стала некрасивой, а Коля глупым. А вот не надо такие вопросы задавать! А то не знают, что спросить, и лепят всякую смуту. А потом становятся некрасивыми и глупыми и сами же страдают от этого. А я всегда говорил: человек сам себе самый главный враг.
Но это я вам зубы заговариваю, чтобы дать Коле время на раздумье. Вопрос ведь серьезный. Скажи по-честному – а вдруг спугнешь? А соврешь, и это откроется? Спугнешь еще дальше. А вдруг у Коли были целые вереницы женщин, что тогда – признаваться или нет? А вдруг у него была всего одна или вообще ни одной – тогда как? Выкладывать ли начистоту такую тайну? Гордиться этим или стыдиться? О, не знаю. Пусть он сам за себя и для себя решает. Тут ведь все индивидуально, и в смысле личного опыта человека и в смысле кому чего говорить можно. Одной скажи, что у тебя гарем – плюнет и уйдет, другой скажи то же самое – зауважает и останется. Ну или не зауважает, но останется. Из интереса: мол, ну-ка я гляну да раскушу – чего они в нем такого находят? И займется такая любопытная наложница поисками, да так займется, с такой пытливостью и пылкостью, что… Извините, увлекся. Вернемся к Коле. Что он там надумал отвечать-то?