8 И что же мы видим вокруг? Ночь мы видим. Это у нас тут. А на другой стороне планеты день. И в чем различие? Здесь спят, там бодрствуют. Здесь тень, там свет. Но это же все временное, на полсуток буквально. Потом же все поменяется на полную противоположность. Они проснутся, мы по постелькам. А есть ли какое-нибудь коренное различие? Нет, ну языки, цвет кожи, уровень доходов – это все понятно. А что-нибудь прям такое, чтобы совсем-совсем не как у людей, ну то есть, не как у нас?
Да вряд ли. Там такие же маши с такими же колями так же ищут в других колях и машах подтверждения своим лучшим представлениям о себе. А когда не находят, ругаются, мирятся, зализывают раны, утешают друг друга, плавно переходят на секс, потом вовсе не плавно, а скачкообразно возвращаются к доказательствам своей исключительности и подстраиванию окружающих под свои желания и потребности, в результате чего вновь ругаются, мирятся – и так по кругу до бесконечности. Если повезет, смирятся друг с другом окончательно или хотя бы на длительный период времени, поживут спокойно, занимаясь своими делами. Если не повезет или амбиций чересчур, то так и будут мыкаться «в поисках своей половинки», сиречь в поисках безусловно восторгающегося и подчиняющегося.
Правда, все вышесказанное не относится к тем же самым людям в период ослепляющей влюбленности. Тогда амбиции подавлены чувственным восхищением своим предметом любви. Тогда люди только любуются, только хотят, только находят хорошее, откладывая внимание к себе и самоутверждение на более поздний, пост-завоевательный срок. А отзавоевывавшись и остыв, возвращаются к привычным представлениям о мире – к миру, в котором все вращается вокруг собственной персоны. Вот когда всплывают вновь амбиции, требующие ежедневного признания, подтверждения, доказательства. А значит, войны, скандалов, обид. И все это называется «куда ушла любовь?» Да туда же, куда ушла страсть к обладанию, к покорению или покоряемости. Если же все не так, то… везет некоторым!
Вот такой у вас, дорогие читатели, на данный момент циничный автор. Не взыщите, я ведь тоже горшки обжигаю. Пройдет, я думаю. С кем не бывает.
Но, казалось бы, каким боком все это относится к Маше с Колей? Они ведь только вступили в стадию всепоглощающей страсти к узнаванию и обладанию. Ведь это их самая-самая первая ночь, а они уже туда же – ругаться. Еще бы любоваться вовсю, успеют еще наругаться. Нет, ругаются. Ну-да, не мне их судить.
А может, дело в том, что они все-таки литературные герои и как таковые несколько гипертрофированы. Им же надо за то короткое время, что вы читаете этот роман, столько всего выразить, столько отразить и наметить! Да еще роман-то включает в себя описание всего одного дня и одной ночи. Это если б тысячи и одной ночи – другое дело, там места и времени полно. Или еще хлеще – лет пятьдесят бы охватить да всю их жизнь в вялотекущей динамике высветить. Туда бы и скандалов штук пятьсот-девятьсот вошло, и примирений на какой-нибудь десяток меньше, и еще всякой ерунды полтонны. Было бы где развернуться. А так как разворачиваться приходится в течение всего суток, то герои проявляют сознательность, идут, так сказать, навстречу автору и являют собой этаких компактных Машу и Колю, вмещающих в себя многое и сразу. Вот откуда их способность все обострять каждые полчаса. Пусть?
Конечно, пусть. Нам же только того и надо. К тому же, если брать пятидесятилетний отрезок, – на фик надо читать про каких-то бабушек и дедушек, которые постарели на наших глазах, а сами все работают продавщицами и философами, роняют кассы и себя головой об асфальт, исходят дряхлыми слезами и эрекциями, а потом еще по-старчески брюзжат друг на друга. То ли дело, когда всем этим занимаются молодые. Так что пусть занимаются, наше дело наблюдать.
И уже, кстати, пора. Потому что молодые полежали-полежали спина к спине, подулись-подулись минут пять, да и не выдержали – захотели общаться.
– Ладно, хрен с ними, с бабами твоими, – сказала Маша, – давай свою Вселенную.
Ишь, как ее швыряет, нашу Машу: то ей о делах сердечных доложи, то о состоянии дел во Вселенной. Сами разбирайтесь, дорогие читатели, какими тропками бродит ее мысль, я уже не справляюсь.
Коля подумал было наказать ее насупленным молчанием, но чистый интеллект возобладал, и Коля почти против своей воли оживился.
– А чего это вдруг? – проверил он прочность Машиного желания.
– Какой вдруг? Ты ж мне третий год в уши жужжишь: Вселенная, Вселенная… у меня уже уши, поди, как у слонихи, по полу волочатся.
– Я третий год?! Я?! Я таскаю твои уши по полу?!
– Да господи, шучу я так. Ясно? Шу-чу. А то щас начнет годы на десятилетия умножать… Говори: чего сказать-то хотел?
– А-а-а. Понял. Ну, смешно про уши по полу… Ты предупреждай, когда шутишь. А то я не готов оказался, думал, ты опять меня с кем-то идентифицировала.
– Чего я тебя сделала? Ты мне это брось. Я такими глупостями не занимаюсь, я девушка строгая насчет этого.
О боже ж ты мой! Маша! Коля! Да хватит уже!
Маша с Колей испугано дернулись и повернулись ко мне.
Хорош, говорю! Заколебали вы уже со своими ругачками! Не можете вы, что ли, спокойно поговорить без этих ваших докапываний?! Вот и докапываются, вот и докапываются! Все, стоп! Маша, ложись тихонечко, ручку под щечку, и слушай, что Коля тебе расскажет. Коля, не обращай внимания на ее реплики, отнесись серьезно к своей речи, говори. А будете опять не по делу в сторону уходить, перестану вас описывать, и живите, как хотите.
Маша с Колей переглянулись и опять захлопали на меня ресницами. Но ни слова против не сказали. Еще бы. Они, конечно, полноценные соавторы, но понимают, что пишу-то все-таки я, а не они. Маша послушно устроилась на подушке, ладошку под щечку, как и было велено. Коля, не получивший четких указаний, повертелся-поелозил и в итоге тоже пристроился на подушке, чуть тесня Машу и закинув одну руку за голову. Получился вполне сносный постельный философ. То-то.
Установились тишина и порядок. Хотя, честно говоря, одернуть-то я их одернул, но сильно при этом сомневался: а ну как не послушают, не поверят, что я такой грозный, плюнут и продолжат свои словесные извращения? Что мне тогда было бы делать? Нет, вариант есть, конечно: пропускать ругню, описывать только существенное. Но это вариант ущербный, потому что кто сказал, что ругня – это несущественно? И кто сказал, что то, что я считаю существенным, таковым на самом деле является? Если описывать только их мирные беседы, зная, что опускаешь целые блоки горячительных слов и идей, то разве картина будет полной? То есть сплошное белое без какого-либо черного? Сами понимаете, так не бывает. Поэтому хотелось, чтобы ничто не оставалось за рамками, но то, что в эти рамки вошло, не состояло бы из превалирующего черного, а хотя бы перемежалось с белым в равных пропорциях. А то, повторюсь, заколебали!
Ну, беседуйте теперь. Давай, Коля, свою теорию. Читатели уже так, наверное, заинтригованы ей, что если ты еще немножко затянешь, они тебя в клочки порвут, а вместе с тобой и всю книгу. Читатель – он ведь терпеливый только до определенной степени, а потом начинает буйствовать: чертыхаться, книги расшвыривать, рычать низким голосом, а когда и матернуться не применет. Горячий, словом, читатель, вдумчивый. Не любит, когда вдуматься не во что. Так что, давай, Коля, жги.
Коля скромно кашлянул, сомнительно косясь в мою сторону. Маша не кашлянула и даже не покосилась, но тоже как-то напряженно покоилась на своей ладошке, как будто у нее там гвоздик, а выбросить не решается. Ну ладно, ладно – удаляюсь на комфортное для вас расстояние. Давайте, продолжайте жить без оглядок.
Еще минут пять прошло в полной тишине. Маша с Колей прислушивались, прищуривались, но я хорошо спрятался, по-честному. Тогда, восстановив душевное равновесие, чему способствовало еще и Машино полное молчание, Коля выдал. И то, что он выдал, заслуживает отдельной главы с заголовком. Так.