10 «О боже! Влюбилась, что ли?!» – подумал Коля. Впрочем, может быть, он этого и не подумал. Ведь мы же договаривались не лазить в его голову, так что, откуда нам знать, подумал он так или нет. Оставим это на его совести.
А вообще, замечено, что последний показатель того, что девушка влюбилась, это когда она слушает парня, слушает, смотрит на него, смотрит и вдруг ни с того, ни с сего – в слезы. Но это только так кажется, что ни с того, ни с сего. На самом деле все логично: пока она его слушает, она вдруг понимает, что любит это странное существо. Ну или не странное, а прекрасное. Или сильное. Или стильное. Короче, не важно. Главное, что любимое отныне существо. Поэтому, как только девушка расплачется при вас без причины, делайте выводы. А дальше – по ситуации. Либо женитесь, либо бегите.
Коля пока еще для себя не решил, бежать или жениться. По крайней мере, на лице его не было заметно никаких следов решимости, а заметны были, напротив, следы явной растерянности.
– Маша… ты чего? Этого, как его… чего я такого сказал-то? Я ж никуда не имел в виду, чтобы этого, как его… Может, воды принести? Или вина лучше? Точно, давай вина принесу! Вино, оно того, этого, как его…
– Жрать хочу! – с нажимом сказала Маша, с нажимом же вытирая глаза. – Чего разлегся, дитя Вселенной? Не слышишь, что ли, призывов голодной девушки? Давай мухой на кухню, и пока я дотудова плавно дойду, чтобы еда была на столе!
– А какая еда? – вскакивая, спросил Коля. – У меня нет еды с собой… Я только вино купил, извини…
– Какая еда? – Пищевая! В холодильник догадайся заглянуть, помороженный.
– Что ж ты так холодильник-то запустила, – бормотал под нос Коля, одеваясь суетливо, но радостно оттого, что Маша больше не плачет, а нормально для нее разговаривает. – Размораживать же надо иногда.
– Да не холодильник помороженный, это ты помороженный! Лежишь, как лежанка, когда у изголодавшихся девушек все нутро бурлит от истощения!
– А, это у тебя нутро гудит, а я думал, это соседи храпят.
– Это ты у меня щас захрапишь, как конь неоседланный, если через пять минут хотя бы яичницы не будет на столе!
– Будет, будет яичница. Прямо даже с яйцами, вот увидишь. Тут я шустрый, – с глупой улыбкой сказал Коля и улетел на кухню.
Маша с разворотом потянулась, чего-то длительно промычав и булькнув еще пару раз желудком.
– Э-эх, хорошоммммммммммм! А что, он полезный к тому же. Яйца умеет среди ночи жарить, – блажено шамкала она. – Да и вообще… С другой стороны, еще посмотреть надо, что за яичница получится. А вдруг омлет?
Хотел я было тут спросить, о чем наша героиня плакала, да как-то передумал. Побоялся сглазить – если и вправду влюбилась. А если на Колину философскую картину мира обиделась, то такой спрос чреват, при Машиной-то вспыльчивости и непредсказуемости. Понаговорит такого, что ни в каком трактате не пропечатаешь. Оно, может, и нужно бы для расширения фольклорных познаний, но для нашей книги избыточно. Такое надо в специальной литературе печатать, для узкого круга нетушующихся специалистов, стойких к крепким словечкам. Причем, ограниченным тиражом, чтобы не расходилось по стране, не портило детей.
А вообще-то, дорогие читатели, лукавлю я. Спросил я втайне от вас. И даже ответ получил. Но не скажу какой. Потому что слово дал Маше. Она только на этом условии и ответила. Я попытался было усовестить ее: мол, как же так, мол, для читателей же пишем, они имеют право знать почти все о своей любимой героине… Даже, как видите, лесть вставил про любимую героиню. Ничего не помогло. Никаким шантажом ее не проймешь. Говорит, мол, почти все – это еще не все. Они, говорит, и так столько много про меня знают, сколько я сама не знаю. Пусть, говорит, хоть что-то сокровенное останется. А читатели, говорит, не такие дураки, как некоторые, сами разберутся.
Коля тем временем в перевозбужденном (в питательном смысле, не в сексуальном) состоянии метался от холодильника к плите и обратно. Он решил приготовить не просто какую-то яичницу, а прямо-таки звезду всех яичниц мира. Он даже загадал, что если удастся поразить Машу в самый что ни на есть желудок, поразить необычностью кулинарного прочтения обычных вроде бы вещей, то… хотел он было подумать «женюсь», но как-то заробел в последний момент и подумал «все будет хорошо». Что будет хорошо и каких областей это «хорошо» коснется, Коля уточнять не стал даже для себя.
Коля мелко покрошил луковицу и пожарил ее. Коля взял малюсенький помидор, мелко покрошил и поджарил его. Коля взял пальчик чеснока, мелко покрошил и пожарил его. Коля взял четыре яйца, разбил их в кружку, посолил, поперчил и взболтал их. Коля добавил в них чуть сметаны, чуть майонеза и порошок из каких-то хмелей-сунелей и вновь взболтал все. Коля вылил эту смесь на прожаренные уже предыдущие ингредиенты. Коля нарезал чуть-чуть ветчины тонкими полосочками и живописно раскидал их по шкворчащей массе. Коля мелким бесом покрошил зеленый лук и не менее живописно раскидал его по почти готовой яичнице. Коля подождал полминутки и, вспомнив, что он сегодня немного гусар, торжественно, с гордо отведенной вбок головой, выключил плиту.
И замер. Вот как стоял, так и замер. И причины для этого не было никакой. Он бессмысленно и пристально смотрел на доходящую яичницу и не двигался. Прошло минуты три. Коля поднял голову, посмотрел в окно, тяжело вздохнул и опустился на близстоящую табуретку. Потом опустил руки между коленей, потом опустил голову между плеч. И снова замер.
Не забудем, что была ночь. Не забудем также, что окна Машиной кухни выходили во двор, следовательно, воцарившуюся в кухне тишину не нарушал ни шум моторов, ни грохот трамваев, ни какая-либо возня детворы, к счастью не орущей на игровых площадках хотя бы ночью. Не забудем и того, что Коля был философом. Короче говоря, все располагало к раздумьям. И Коля задумался.
Жаль, что нам по уговору не дано знать, о чем он думал. Жаль, что мы не сможем проследить, насколько глубоко простирались эти его раздумья. Не жаль только, что подслушивать нам не возбраняется. И подслушали мы с вами вот что:
– Ну и что? – тихонечко, даже не под нос, а как-то вглубь своего носа сказал Коля. – Что теперь будет? Это, что ли, и есть то самое? Та самая? Она, что ли?
Коля рассматривал собственные ладошки, как будто в них прям чего-то интересное было, как будто он читать умел по линиям на них, как будто он сам себе прям гадалка какая-то. Ничего он не умел никакие линии нисколько читать. Я бы сказал, конечно, что взгляд у него был, как у тупого осла, но… философ все же. Неудобно как-то. Хотя что-то в его взгляде было именно от осла и именно от тупого.
Прошло еще несколько минут. Коля еще раз вздохнул, ничего, по всей видимости, не решив, поднялся и медленно побрел в комнату. В дверном проеме он остановился, но уже далеко не как гусар, или, может быть, и как гусар, но очень усталый и унылый гусар, резко и шумно вдохнул и решительно сказал на выдохе:
– Это… как его… Маш, а Маш? Айда, что ли. Готово питание-то.
Смотрел он при этом почему-то в окно, а не на кровать. Подождав немного, буквально минуты три, не больше, он добавил совсем уж отчаянно:
– Даже не питание, а пир целый…
Зря он, кстати, не смотрел на кровать-то. А то увидел бы, что Маша… спит! Вот так оно случается, дорогие мои читатели: пока кто-то готовит пир среди ночи, кто-то другой, отправивший, между прочим, этого первого кого-то на кухню именно для приготовления пира, берет и засыпает. Эх, хорошомммммммм!