Вадим совершенно бессовестным образом доел, прежде чем тихо постучать в дверь, за которой Маша сидела на бортике ванны и, обняв колено, постукивала ногтями по зубам. Это у неё так проявлялась детская привычка грызть ногти. Ногти за три тысячи грызть было жалко, поэтому приходилось как-то замещать.
— Я не думаю, что ты зауральская, милая. Ты очень умная. И красивая.
— И доход у меня выше. И квартира эта моя, — шмыгнула Маша.
— Ну не сильно выше, — засомневался Вадим. — И продукты всегда на мои берем.
— Потому что я плачу за эту квартиру.
— А я за еду и все остальное… Ладно, замяли тему. В чём хорошая новость?
Они всегда так говорили. Если есть плохая новость, значит, есть и хорошая. По мнению Маши, то, что они хоть сейчас могут поехать в любимый дом её детства и зачерпнуть хоть полное лето на природе, в тишине, практически на опушке реликтового соснового бора — это уже само собой было хорошей новостью. Но она потому и плакала, что в глубине души понимала: для Вадима и отпуск в таком формате, и путешествие, да и сам столетний дом где-то на Алтае, даже не в Горном, выглядят не так уж радужно.
— Мы полетим, осмотримся, приведём в порядок дом и, может быть, сразу продадим. Вернёмся отдохнувшими, загоревшими и даже с прибылью. Как раз хватит на ремонт балкона, помнишь, ты хотел?
Маша говорила, не выходя из ванной. На всякий случай. Вдруг Вадим ответит что-то такое, что придется не просто в туалетную бумагу сморкаться, а набирать ванну с пеной и английской солью, чтобы это принять и пережить? Откровенно говоря, даже думать о продаже дедушкиного дома было больно. Но он так далеко… и он такой старенький, что для него даже лучше будет, если хозяева будут в нем жить, а не прилетать иногда летом.
Вадим подумал, поторговался, а потом смирился и пошёл пить пиво, чтобы принять тот факт, что в Черногорию в этом году он если и полетит, то уже осенью. Может быть. Если Маша еще что-нибудь не придумает.
* * *
В итоге они и летели.
И ехали.
И очень долго.
И очень нервно.
Автовокзал в Волчихе Маша не узнала. Точнее, его там не оказалось как такового. Все дороги остались теми же, что и без малого тридцать лет назад. Их высадили из видавшего виды немецкого автобуса, и Маша целеустремленно, как будто не было этих трёх десятков лет, зашагала под горку, мимо ряда низких сосенок, мимо двухэтажного здания с резными наличниками. Маша считала, что там была какая-то сельская администрация, а оказалось, что за коваными решетками маникюрный кабинет и салон мебели на первом этаже.
Миновали строительный магазинчик в подвале. Маша сказала, что тридцать лет назад здесь продавали вкуснейшее сгущённое молоко, какое только было на этом свете. Вадим под грузом большого чемодана и трех сумок уныло покивал. Он никогда не любил сгущённое молоко. Маше с рюкзаком было гораздо проще шагать по занесенной песком дороге.
— А чувствуешь, какой запах? Воздух тут неповторимый.
— В Черногории тоже неповторимый, и она гораздо ближе, — проворчал Вадим.
— Что? — обернулась Маша.
— Долго ещё, спрашиваю, идти?
— Не очень, — с некоторым сомнением откликнулась Маша.
Оказалось, что самую чуточку «очень». Колесо у чемодана приказало долго жить, повстречавшись с суровой жизненной правдой и выбоинами.
— Говорила же, что не надо экономить на чемодане, — пропыхтела Маша почти сразу после того, как на неё перевесили три сумки вдобавок к рюкзаку. Вадим, как мужчина, стоически нёс чемодан за прогибающуюся ручку.
— Можно было и поменьше вещей с собой брать. Вряд ли тебе понадобится столько тряпок в этой глуши, — огрызнулся Вадим.
— Ты не понимаешь, тут, возможно, нет стиральной машины.
— В смысле?
Вадим даже остановился. Опустил чемодан в пыль. Аккуратно, впрочем, опустил. Все-таки на его деньги был куплен, хоть и на хорошей распродаже, и баллы удалось с купона потратить. Маша смахнула с лица чёлку.
— Когда я здесь жила, тут даже центрального водоснабжения не было, — с мстительным удовольствием добавила Маша, глядя на то, как вытягивается лицо Вадима. — То из колодца воду набирали, то на колонку с флягой ходили.
— И ты считаешь, что мы должны сейчас за свой счёт инженерные коммуникации к дому подводить? И после этого ещё и с прибылью домой вернуться?
— Посмотрим, — уклончиво ответила Маша. Она как раз увидела знакомый забор, показавшийся трогательно низким. Раньше он был выше неё как минимум вдвое! И на нём красная звезда героя была прибита, рядом с калиткой и почтовым ящиком… Но после того, как прадедушка умер, её сняли. Уже и место то не найдешь. За забором палисад, как тут говорили. Разросшийся куст сирени и старый-престарый клен. А сквозь листву проглядывают окошки. У Маши сердце сжалось: ей показалось, что за стеклами живёт огонек, как если бы кто-то с керосиновой лампой в глубине комнаты стоял.