Но это был не Вадим.
На кровати, сложив руки крест-накрест на груди, лежал совершенно незнакомый старик. Маша отшатнулась. Хотела закричать, но голос совершенно пропал. Из горла вырвался только сдавленный хрип:
— Вадим…
Старик открыл пронзительно голубые глаза и посмотрел на неё.
— Ты что здесь делаешь, а?
Маша пятилась, пока не уронила торшер.
— А-а-а, — только и могла ответить она.
Старик тем временем неторопливо сел на кровати. Нашарил ногами валенки.
— Зябко здесь, — сказал он и посмотрел на неё укоризненно. — Что же ты, Машутка, печку-то не натопила на ночь? Околеем ведь.
— Эта… так лето же, дедушка.
— Не перечь! Молодая ещё — со старшими пререкаться. Сказано топить, значит топить.
Его узловатый палец с распухшими суставами указал на печку, да не ту, что помнила Маша, а настоящую, русскую. Большую, с полукруглой заслонкой. Пахло рядом с ней иначе: мокрым сеном и почему-то парным молоком. Маша одёрнула домашнее платье с серым котенком на груди, расправила, словно от этого оно удлинится и закроет колени. Она этого сурового дедушку не знала и стеснялась его, если не сказать боялась.
Глаза у него были жуткие и голос глухой, будто из-под земли шёл.
— Ты, девка хорошая, башковитая. Я бы тебя оставил. Да ты готовить не умеешь.
Полено выпало у Маши из рук. Острая боль пронзила палец — это щепка осталась торчать. Маша ойкнула и схватилась за пострадавшую ладонь. Но сон не прошёл, не растаял. Дед всё так же смотрел на неё своими мёртвыми голубыми глазами, а голос вроде бы и вовсе не из его груди исходил, а от тусклой лампочки, горящей у нее над головой. А вокруг лампочки ещё какие-то черные мошки вились и бесшумно бились о потолок.
— Ох и хитрая ты, Машка! У меня коза такая была, как ты, Машкой звали. Тоже себе на уме, а потом глядь — она уже в огороде и хорошо если капусту жуёт, а не рушник.
Маша только глазами хлопала. А дед погрозил ей пальцем.
— Сон это или не сон — всё одно. Пока не отпущу, будешь со мной жить. Глядишь, кашеварить тебя научу, а то тьфу, срам один!
И ведь не отпустил. Пришлось занозу ножом вытаскивать. Маленьким таким. С теплой деревянной ручкой. Странно, вокруг холодно, и всё холодное, а железо будто греет, даже древесине тепло достается.
А потом и печь растапливать пришлось.
И готовить кашу пшенную. На молоке. Слушать всё то, что захочет сказать ей тусклая лампочка и вьющиеся вокруг неё черные мошки. Слушать и ничего не отвечать, потому что страшно даже голову поднять, а не то что рот раскрыть.
И смотреть, как старик с мёртвыми глазами осторожно ест горячую кашу, чтобы не обжечься. Смотреть страшно, а глаз не отведешь. Зрачки как чёрные колодцы посреди стылого льда. Смотришь в них — и себя забываешь.
* * *
Проснулась Маша с такой головной болью, что даже застонала, не открывая глаз.
Вадим тоже встал не в духе, и всё ему было не так.
Они сварливо обсудили неподходящие условия для сна.
Сварливо сходили в магазин за свежими яйцами и молоком. Свежих не нашли и оттого обиделись друг на друга ещё больше.
Сварливо сделали омлет и с колючими шуточками съели его, сидя друг напротив друга в комнате с печкой. По сути, это был ещё и коридор. В смысле, прихожая. И кухня. И здесь стояла печь, почти на том самом месте.
Маша отводила взгляд от этой печки. Отчего-то сильно болела и нарывала подушечка указательного пальца. Что ещё более странно, это казалось разумным, будто так и должно быть, но объяснения Маша не находила, ведь ложилась же она со здоровыми пальцами, а проснулась с болью. За утро сон забылся и выветрился совершенно, а рана осталась.
Пришёл сосед. Представился дядей Васей и сообщил, что знал тёть Таню всю жизнь, некогда был безнадежно влюблен в неё, и Машу, вроде, даже помнит «вот такусенькой». Сказал, что никто не ожидал, что теть Таня так внезапно умрёт. Понизив голос, рассказал, что по ночам видит, как в окнах иногда загораются огоньки, как от керосинки. Но вчера сразу понял, что какие-то люди появились, поэтому он пришёл проверить, всё ли в порядке.
— Но днём, — не без злорадства прокомментировал Вадим. Маша шикнула на него, удивляясь, как его не прошибли мурашки от этой истории с загорающимися по ночам огнями в тёмных окнах пустующего дома.
— Ясное дело, что днём, — не стал спорить дядя Вася. — Ну кабы воры залезли, значит, участкового бы позвал, всего делов-то. Участковый тоже небось по ночам спит. А мне на нож попасть неохота за чужое добро.
Он покосился на телевизор. Видимо, считал, что если тут и есть какое-то добро, на которое могли воры позариться, то разве что монитор.