— То есть ты бросаешь меня? — не поверил Вадим. — Ты? Бросаешь меня? Здесь? В этой твоей Волчихе, на краю мира?
— Алтай все-таки ближе к центру мира, чем к краю, — бесцветным голосом отозвалась Маша, сама себе удивляясь, насколько ей всё равно. — Не зря тут Беловодье искали. Где-то здесь Врата Правды, представляешь?
Вадим посмотрел на неё странно. Наверное, хотел что-то сказать, но передумал. Захлопнул ноутбук, который держал на коленях, встал и молча пошёл в дом. А Маша осталась сидеть во дворе, меланхолично созерцая белеющий в сумерках бинт на руке. Чтобы развлечь себя, она считала грачей, летящих над головой, но быстро сбивалась.
* * *
— Бачили очи що купували, йижте, хочь повылазьте, — прошелестели стены. Как будто кто-то тихо засмеялся в кладовке. Зашелестела листва старого клёна.
Огонёк, отражённый в окне, укоризненно мигнул. В доме было тихо и темно. Нигде не горела свеча, но в стёклах плясало отражение зыбкого пламени керосиновой лампы.
— Говорила же, бедой обернется… Значит, последняя ночь у них осталась… Евсей, подсоби-ка, без тебя не справлюсь…
Огонёк замерцал ярче. Должно быть, в этот момент дядя Вася, сосед, хмуро покосился на потускневший образ Казанской божьей матери и, трижды сплюнув, постучал по дереву. А Маша как раз заходила в сени, чтобы лечь спать, она ничего не заметила. Не говоря уж о Вадиме, который закрылся в маленькой комнатушке и накрылся с головой одеялом. Маша мельком глянула в его сторону и прошла мимо.
Наверное, если бы она знала, что видит его в последний раз, она нашла бы какие-то слова? А может и нет, если все слова были уже сказаны.
Если бы только знать… Но никто ничего наперед не знает, поэтому ссоры зачастую продолжаются в молчании, мужчины и женщины ложатся спиной друг к другу или даже в разных комнатах и засыпают наедине со своими мыслями.
Часы тикают. Тик так.
* * *
Утром Маша проснулась от того, что Вадим позвал её. Причем так тихо и далеко, будто с другого конца двора, из «домика с ромбиком», как они насмешливо называли между собой туалет. Маша протёрла глаза здоровой рукой и, зевнув, спустила ноги на пол. Нашарила тапочки.
Вчерашняя ссора отдалилась немного, но всё ещё давала о себе знать ноющей болью в сердце, поэтому Маша не спешила откликаться. Вообще-то она привыкла молчать, пока инцидент каким-то образом не сгладится, а этот оказался настолько неожиданно острым, что было сложно придумать хороший способ его загладить. Поэтому Маша не спеша почистила зубы и умылась у деревенской раковины, из-под которой нужно было выносить ведро на ночь. Посмотрела в своё отражение в потускневшем зеркале с отвалившейся местами амальгамой.
С её отражением всё было нормально, но вот с окружением было что-то не так. При этом сложно было понять, что именно, но что-то казалось Маше неправильным. То ли стул не так стоит, то ли электрический чайник Вадим с места на место переставил… Да вроде нет…
Некоторое время Маша, хмурила брови, вглядываясь в отражение.
Большие часы над окном! Римские цифры не отражены!
Обернувшись, Маша озадаченно захлопала ресницами. Она видела точно такие же правильные цифры, как и в зеркале. Она еще раз сравнила. Без изменений.
Но такого же не может быть…
И тут за её спиной в отражении прошла тёмная фигура.
Но Маша видела, что она совершенно одна в комнате! Да что там в комнате, во всем доме никого не было. Она заглянула в маленькую комнатку, где прошлой ночью спал Вадим, и увидела только их чемодан и выпотрошенные сумки. Все-таки не уехал?
«Маш, ну хорош уже!» — почудился ей голос Вадима.
— Вадим, ты где? — громко спросила Маша, озираясь.
«Маша?»
— Вади-им! Прекрати меня разыгрывать, мне страшно! — воскликнула Маша. Она бросилась одну за другой открывать дверцы шкафов, боясь оборачиваться на зеркало.
Ничего. Никого.
Она выбежала на улицу. Домик для раздумий был закрыт на поворотную задвижку. И там все равно никого не оказалось. Из-за высокого соседского забора залаяла вредная овчарка.
Маша попятилась и наткнулась спиной на старый штакетник, ограждающий зону для колки дров и поленницу от огорода. На её глазах дверца туалета открылась и закрылась опять. В тишине.
Она зажмурилась, боясь, что если она сейчас откроет глаза, то заорет.