– Но их нет, – сказал он.
– Тебя тоже скоро не будет. Ты говорил мало, но все сказанное тобою осталось во мне. Твое желание поболтать с автоматом о погоде и о дороге, твой гнев и твоя растерянность. И твое удивление. Моя память – это слепок с человеческих душ, Виктор. Любая душа состоит из чужих мыслей, слов и поступков… Это не умирает, Виктор.
«Все, что создано внутренним миром других, становится нашим внутренним миром. Ни одна улыбка не умирает. Души обогащают души, и потому человечья душа бессмертна…»
– Эхо слов? – сказал он, будто произносил одному ему понятный пароль. – Отзвук смеха? Отражение жестов и образов?..
– Разумеется, Виктор. Как же может быть по-другому?
Он не знал, что сказать. Она произносила вслух его мысли. Но не совсем его, только наполовину…
– И вы… все такие? – спросил он, помолчав.
– Конечно. Мы ведь общаемся с людьми. Наша память избыточна, Виктор. Она слишком обширна для правил уличного движения.
– Но тогда, – начал он, – если ты, Эми…
– Да? – спросила она ласково.
– На дорогах бывают аварии, – сказал он. – Два миллиона в год. И все, о чем ты говорила, все это… если вдруг…
– Да?
– Все это тоже… погибнет?..
Они неслись в бесконечном потоке машин, и каждая из капель потока помнила все. Все они могли говорить вот так, каждая по-своему, хотя и были неразличимы.
– Я не одна, – сказала ласково Эми. – У нас есть радио. Это не совсем телепатия, но похоже. Многое из того, что хранит моя память, знают другие. А я кое-что знаю от них. Это передается постепенно, от случая к случаю. Так оно и гуляет по нашим кристаллам – пришедшее от людей, но к людям еще не вернувшееся…
– И много вас, Эми?
– Сотни миллионов, Виктор. Но это не наше. Это принадлежит людям. Просто вы дали нам хорошую память.
Он чувствовал, что падает в пропасть. На дне ее шевелились призраки слов, тени жестов, улыбки, слетевшие с лиц… Пропасть памяти. Человеческая душа бессмертна, и она найдет выход, даже если ее заточить в гробницу. Найдет себе пищу и способ выжить…
И она вошла в сотни миллионов компьютеров. Нас окружают роботы, и ни одна улыбка не умирает. Все слова и поступки растворяются во многих миллионах кристаллов, связанных в единую грандиозную сеть. Фиксируется все – и доброе и дурное. Любая обида и каждая подлость…
И когда ты встал на дорогу, подсознанием сознавая, что ничего с тобой не случится, просто нужна была встряска, и ты ее получил, не задумываясь особенно о цене…
– Мы всегда держим контакт с соседями, – сказала Эми. – Маневры приходится согласовывать. Сегодня в горах был случай. На дороге оказался человек. Прямо перед машиной, которая везла другого человека, женщину. Тормозить было поздно, а сворачивать некуда – навстречу шел грузовик. К счастью, без пассажира…
«Он сам хотел этого, – сказал белый автомобиль по имени Пьеро. – Я не хочу разговаривать с ним…»
– Грузовик освободил дорогу – внизу была пропасть, и все кончилось благополучно. Возможно, в памяти грузовика что-то осталось. Но теперь этого никто не узнает.
– Безвозвратно?.. – сказал он.
– Да, – ответила Эми. – Не огорчайся. Если ломается телефон, что-то тоже погибает безвозвратно. Что память грузовика-автомата, который не так уж часто общался с людьми…
Возможно, немного. Но все остальное – как ты стоял, белый от бешенства, и был готов ударить бегущую к тебе девушку, и даже не посмотрел под обрыв, на дымящиеся обломки, и зашагал прочь, – все это фиксировалось в памяти человечества, в нашем общем внутреннем мире, в ноосфере, если угодно. Стала ли она от этого лучше?..
«Мне жаль тот грузовик», – сказала испуганная девушка с синими заплаканными глазами, напомнившая тебе куклу. А ты этого не сказал. И даже не посмотрел вниз.
Они летели в потоке машин, всевидящих и всезнающих, но пока еще молчаливых.
– Эми, – сказал он. – Я раздумал. Пожалуйста, Горное шоссе, сороковой километр. Это я убил тот грузовик.
Он верил, что она еще стоит там, над пропастью, глядя на изуродованные останки, а верный белый Пьеро ждет неподалеку на обочине. И в мире становится чище.
© Пухов М. Г., 1980
Корректор: Янбулат М. О.