– Прежде чем уменьшиться, я должна поведать вам легенду об ангеле Бонсеки-сай. Дверей там будет слишком много. Когда ангел плывет…
– Нет! – Сесстри позволила одному из кинжалов выскользнуть из рукава и полоснула себя вдоль запястья, вскрывая вену. Кровь расплескалась по янтарной почве, и Сесстри быстро кончиком клинка начертала на земле руны, используя те чернила, что текли сейчас из ее руки. – Хватит, хватит, хватит! Быть может, я обладаю низкой степенью разумности, – прошипела она, дважды плюнув в свою все еще живую кровь, – но я читала, Чезмаруль. «Красный цвет – нить, связующая всю повесть…» – продекламировала Сесстри, не зная, сработают ли эти слова и как именно.
– Во имя всего святого, – дернулись красные кудри – скорее всего, от смеха.
«Ну и ладно. Хватит уже тянуть кота за хвост – пора на время перестать быть непостижимой Первой и вновь превратиться в простую домовладелицу». Шкура Пересмешника начала стягивать себя вниз и внутрь, созывая воедино нити своего сознания, парящие в виде облаков над городом, собирая волокна своей сущности, раскинувшиеся между мирами, подобно корням дерева. Красный дым начал стекаться обратно в ее неопалимое тело. Она выбрала женское обличье, чтобы начать эту работу, и теперь собиралась завершить преобразование и заточить себя в материальном теле; ее стопы будут касаться земли, ее глаза перестанут быть порталами иных реальностей, и все ее мысли – она сама – будут скованы ограничениями, накладываемыми тканями стремительно уплотняющегося черепа. Она станет такой же, как все Третьи люди: живой, ничтожной и отчаявшейся.
Чезмаруль стала похожим на женщину созданием, которое называла Шкурой Пересмешника, а та запечатала свою плоть и превратила себя в настоящую девушку. Там, где раньше к небу вздымалась богиня, теперь стояла Алуэтт.
Она протянула свои руки к Никсону в тот самый миг, как увидела льющуюся на площадь кровь Сесстри. На миг земля показалась ей прозрачной, и Алуэтт была готова поклясться, что увидела другой город, затопленную метрополию. Но затем лучи поднимающегося все выше солнца коснулись ветвей над ее головой, и почва вновь стала именно такой черной, какой ей и подобало быть. Алуэтт провела рукой по волосам, отбрасывая красные кудри назад.
– Никсон, ты не поможешь перевязать ее рану? – спросила она, но тут пацан рухнул в обморок. – Дерьмо! – Алуэтт посмотрела в устремленные вдаль глаза Сесстри, и даль эта все росла. – Полагаю, я собиралась тебе что-то рассказать, вот только забыла, что именно. Но, прежде чем ты отрубишься, мне бы очень хотелось узнать, где ты купила эти сапожки.
Глава пятая
Что касается ее подлинной красоты, то говорят, с ней никто не мог сравниться, и еще рассказывают, будто у всякого, кто видел ее, захватывало дух. Если же вы жили в ее окружении, то не могли противостоять соблазну постоянно искать контакта с ней; внешняя ее привлекательность, помноженная на чарующую манеру общения и ауру, которой было окутано все сказанное или сделанное ею, создавала вокруг совершенно волшебную атмосферу. Наслаждением было даже лишь слышать звук ее голоса, который пел, словно многострунный инструмент, на каком бы языке она ни говорила…
Возвращаясь к Клеопатре: Платон утверждал, что существуют четыре формы обольщения, но она использовала тысячу.
[NB: Тысячу и еще одну, как она доказала несколькими жизнями позднее в одном удивительном дворце.]
Цветы. Какофония накладывающихся друг на друга цветочных ароматов: жасмина, лаванды и розы, апельсинового дерева и жимолости, пионов. Цветы окружали его Я-во-сне, недремлющее зерно мыслей, плывшее во тьме, пока Купер спал. Когда его сознание раскрылось, развернулось, к запахам добавились еще и сандал, янтарь и мускус, анисовое семя, мускат и перец. И что-то еще, скользящее меж состязающихся ароматов, – живое, ищущее, колючее и опасное. Это был яд.
Сознание Купера возвращалось по частям, семя в пространстве его сна выпустило первый росточек с семядольными листьями – это еще не был полностью он сам, но Купер уже начинал осознавать себя заново, ощущать подушку у себя под щекой, прикосновение льняной ткани к обнаженной коже. Звуки, подобные знаменам, развевающимся на ветру, превратились в мягкую музыку; плакали струны, и робкое пение услаждало его слух нежнейшим образом – этакая противоположность колыбельной, побудка, исполняемая тонким голоском в такт движению пальцев, разминавших его виски, смазывавших елеем его губы, брови и шею. Ритуал пробуждения, ради удовольствия испытать который иные полководцы принесли бы в жертву свои армии, достался Куперу совершенно бесплатно, подаренный Леди Ля Джокондетт. Он лежал в ее занавешенной балдахином постели, на ее коленях, в ее неоценимо заботливых руках. Откуда-то это стало известным его все еще крошечному просыпающемуся сознанию.