Увидев башни вблизи, Купер обратил внимание, что их различия между собой столь же апокалиптичны, как и у всех прочих строений этого города. Вот небоскреб, словно бы похищенный с Таймс-сквер, – зеркальные стекла, прямые углы и темные рекламные экраны, к которым когда-то было подведено электричество. А рядом – спиральная башня, похожая на бивень нарвала; она стоит вертикально, а в верхних ярусах, словно во флейте, проделаны отверстия, где ветер высвистывает свою одинокую песню. Одни были сложены из камней, в то время как другие казались вырезанными из огромного скального монолита; здесь были постройки целиком из однотонного или же мозаичного стекла, а по соседству с ними возвышалось огромное дерево, где шерстистая листва прикрывала пульсирующие поры в стволе. Не наблюдалось и заметной логики в том, какие из башен не были охвачены пожаром, а какие пылали, но не разрушались под воздействием огня. Однако даже в пламени непринужденно порхали черные тени, – похоже, в список того, чего не боятся культисты «Оттока», следовало добавить также и огонь.
– Кууууперрр!
– Кто построил эти башни? – спросил Купер у Марвина, не слишком рассчитывая на ответ; ему просто было необходимо заглушить кричавший в голове голос.
– Мы этого не знаем. Они не настолько древние, как Купол или хотя бы то же Апостабище, но уже стояли здесь задолго до нашего появления. Гестор, наш предводитель, утверждает, что их украл, можно сказать, просто выдрал из родных миров один тиран, пытавшийся построить город башен. Дориан же говорит, что все это вздор, но ему никто не верит.
Купер был склонен скорее согласиться как раз с последним, но вслух этого произносить не стал – здесь ощущалось дыхание столь седых времен, что даже Рим начинал казаться не старше Левиттауна. Понимание того, что когда-то этот город выглядел совсем иначе, было вырезано в сознании Купера словно руна; его воображение воссоздавало красоты, некогда свойственные этим местам, и долгие эпохи, постепенно превращавшие изначальный пейзаж в палимпсест развалин: первобытные джунгли; город света, возведенный сородичами богов; лес башен; герметичный Купол и отравленные небеса. Не было ли все это кривым отражением чего-то более значительного и древнего? Неужели в мире не осталось ничего достойного поклонения? Во всяком случае, не здесь, не сейчас. В Неоглашенграде свято чтили только Смерть и свободу, не находя между ними никакой разницы.
Марвин взобрался по стене и застыл наверху в триумфальной позе, улыбаясь оставшемуся внизу Куперу, протянувшему к нему руки.
– Помоги подняться.
– Ты сам справишься.
Мимо проносились остальные культисты, перебегая и перепрыгивая с одной опорной балки на другую в глубине каркасной башни, застывшей левиафаном, с которого содрали кожу. Купер заметил, что многие поглядывают на него, когда пролетают над ним с развевающимися за спиной волосами, сверкая широкими улыбками, демонстрирующими татуировки в виде змеи, свившейся на монете. Вот Погребальная Девка с собранными в косу светлыми волосами, скользнув мимо, приземлилась на корточки возле Марвина.
– Сочненький, – успела хищно осклабиться она, посмотрев на Купера, прежде чем Марвин крутанулся на пятках и с силой придавил ее предплечьем к стене.
– А еще он мой, – согласился он, глядя словно бы сквозь нее. – Идем, рожденный чужак!
Только гордость и упрямство заставили Купера продолжить свой путь к пылающим башням и женщине, чей страх умолял его спасти ее. Он мог только надеяться, что не совершает очень большую и опасную глупость.
Сесстри в молчаливой задумчивости пыталась придать своей разнесенной в пух и прах комнате хоть некое подобие жилого вида и время от времени поглаживала перевязанную ладонь. Осколки стекла и кровавые потеки окрасили весь ее дом в цвета разрушения, но не беспорядок волновал Сесстри сейчас. Как-то так вышло, что ее попытка сунуться в Бонсеки-сай сыграла на руку ее чокнутой квазибожественной домовладелице, а она до сих пор не понимала, что та задумала. Чертыхаясь, Сесстри перепрыгнула через опрокинутый диван и, кряхтя, поставила его на ножки.
Она злилась на себя, что в суматохе позволила похитить Никсона, пускай ей и очень хотелось оторвать ему уши за то, что тот отдал ленту не Куперу, а Эшеру. Немальчик исчез, пока она болтала с Чезмаруль. Шкурой Пересмешника. Алуэтт. И зачем Первым людям столько имен? Сесстри помассировала впадинку меж нахмуренными бровями, думая о том, насколько же сильно скучает по своему миру, где никому, обладающему клитором, не дозволялось читать, и по тем безмятежным дням, когда ей надо было волноваться разве о своем папаше-детоубийце.