Девушка с трудом вытравила из головы мысли о мягких подушках, больших серых руках и губах, способных на куда большее, нежели нахальная улыбка; то, что в его присутствии ей и самой хотелось улыбаться, казалось неприемлемым, но все же она позволила себе это маленькое кощунство.
– И не говори, просто ужас.
Сесстри не сводила глаз с городского пейзажа за окном. Застроенные домами холмы и колокольни, кружащие стаи птиц, два одинаковых сгустка желтого пламени, выступающие сегодня в роли солнц. Она не имела сейчас права думать о тепле руки, лежащей поверх ее ладони, не имела права позволить согреть себя.
– Расскажешь мне? – Он почесал пальцем длинный нос – статуя, любующаяся собственным профилем.
Сесстри поняла, что затаила дыхание.
– Как-то так вышло, что Алуэтт, моей домовладелицей, все это время была одна из Первых людей. И отмечала мой путь ленточками-подсказками, а я была слишком горделива, чтобы обратить на них внимание. И вот она вырастает выше дерева Бонсеки-сай и делает комплимент моей обуви.
Сесстри сложила руки на груди и насупилась.
Известие заставило Эшера нахмуриться, но затем он поднял ладони так, словно поддерживал чаши невидимых весов, и произнес:
– Что ж, это уже кое-что.
– Да ну? – Сесстри удивленно приподняла бровь.
Неужели тайны были только у нее? Нет, она знала, что это не так, но что же тогда скрывал Эшер и зачем?
– Именно. – Улыбка Эшера обезоруживала, но о чем он сейчас думал – о стратегии или же только о тактике? – Не стоит винить себя, мой колючий шиповничек. Даже самый одаренный из Третьих не сумеет распознать под маской даже самого молодого из Первых людей. А Чезмаруль молодой никак не назовешь – старше ее еще поискать.
Он осторожно и ласково притянул к своим губам ее кисть. Это не был поцелуй – только соприкосновение губ и запястья. Этот жест не пробудил в ней ненависти.
Не пробудил… и тем не менее на этот раз руку она отдернула.
– Эшер, да знаю я, кто она такая. Просто не подозревала, что она подобралась так близко.
– Сесстри, – взглянул на нее из-под своих белоснежных ресниц Эшер, – послушай моего совета – совета старого и мудрого человека, которому порой случается оказаться правым: не казни себя.
– Конские потроха!..
– Похоже, тебе стыдно за то, что скрыла от меня пупок Купера? – Сесстри сделала вид, что не слышит его, и Эшер тихонько засмеялся. – Думаешь, это Чезмаруль притащила сюда Купера?
– Но зачем? Зачем ей совершать нечто столь неразумное? – бросила она вопрос в мраморно-неподвижное лицо и вдруг ощутила некое родство с голубем, гадящим на статуи.
Эшер спокойно приподнял плечи и так же неторопливо их опустил, показывая, что его это не очень беспокоит.
– Мне известно не больше, чем тебе. И приятельских отношений с Чезмаруль я никогда не водил. Но если именно она дала нам Купера… не знаю уж, кому из нас стоит ей отправить открытку с благодарностями… но в кажущейся бессмыслице есть определенный смысл. Ведь Чезмаруль – владычица потерянных и униженных. Так спроси себя, с чем мы сейчас столкнулись?
– Хочешь сказать, таким образом она помогает нам со сварнингом? – В этом и в самом деле был определенный смысл. – Заступница потерянных. Купер, дитя, все еще продолжающее свою первую жизнь, внезапно оказывается потерянным перед самым концом миров.
Сесстри уступила своим желаниям и налила немного абсента.
– Если она ожидала появления именно Купера… – продолжил Эшер размышления Сесстри; как же было приятно решать вопросы вместе с ней, а не в обход нее.
– …А не какого-нибудь там колдуна или шамана…
– …Просто Купера – обычного потерявшегося человека…
– Так мы нашли ответ на наш вопрос? – покосилась Сесстри на Эшера.
Серый человек глубоко вздохнул и ответил, тщательно подбирая слова:
– Ну, во всяком случае, теперь мы знаем, что самостоятельно он этот путь проделать не мог.
Сесстри улыбнулась, оскалив зубы:
– А еще можно сказать, что только могущественный или хотя бы очень продвинутый колдун был способен перенести его сюда целым и невредимым, не оставив никаких следов.
Зеленая жидкость одновременно и остудила, и обожгла ее гортань.
«Так-то лучше. Но больше ни капли».
Когда Сесстри опустила стакан, тот ударил по столу, словно молоток судьи, и тогда она услышала свой приговор. Рот ее округлился, и Эшеру непроизвольно захотелось повторить ту же эмоцию и на своем лице.