Внезапно Марко ослабил хватку и всплыл над землёй, легко, как пух, песок стекал с его чувяков и возвращался обратно, свиваясь в кольца и снова распадаясь на отдельные струйки. Чжао хотел уползти в кусты, но не мог оторвать глаз от сумасшедшего дикаря и его колдовских фокусов. Не каждый день такое увидишь. Между тем, Марко вдруг шепнул что-то, протянув руки в сторону недостроенной конюшни, укрывшейся в зарослях бирючины, и Чжао послышалось, что оттуда донёсся встречный шёпот: так могли бы шелестеть приглушёнными голосами тайные любовники, переговаривающиеся через бумажную перегородку, нежный шёпот казался вроде бы тихим, но летел, проникая сквозь шум ветра и шорохи листвы, пронизывая ткань повседневных звуков, и вслед за шёпотом из зарослей к рукам Марка потянулись мелкие-мелкие огоньки, похожие на «снежок», который видит глаз после слишком резкого наклона головы, Чжао встряхнулся, но огоньки не пропали, они плыли навстречу белым-белым рукам молодого колдуна, не такие жгучие, как искры, и не такие яркие, но почти такого же размера, только гораздо более неторопливые; Марко продолжил разговаривать с ними на непонятном языке, теперь уже с какими-то отеческими интонациями; огоньки остановились и застыли в воздухе, повторяя очертания машины снов. Марко опустился на землю и сказал, проникая куда-то в самую сердцевину Чжаова нутра:
— Раз уж ты украл их, то будешь стеречь как пёс.
— Хорошо, господин, — просипел Чжао пересохшим ртом, глядя, как в воздухе пританцовывают крохотные огоньки, от которых на сердце становилось сладко и чуть прохладно от лёгкого привкуса страха. Он опустил взгляд и обнаружил, что его ноги по колено погрузились в песок, сдавивший сапоги. Стражник попробовал двинуться, но не смог.
— Я разрешу тебе двигаться, когда ты дашь мне слово.
— Клянусь матерью.
— У тебя нет матери.
— Клянусь могилами предков.
— Ещё.
— Клянусь их могилами, пусть меня настигнет проклятие матери и отца, и всех моих пращуров, если я нарушу своё слово.
— Жалкий ублюдок.
— Я не знаю, чем ещё поклясться.
— Если ты меня обманешь в этот раз, будешь просить смерти, но не получишь её. И чем дольше будешь умолять о ней, тем дольше и горше будут твои страдания. Ты это осознаёшь?
— Да, господин.
Марко схватил его за ремешок, удерживающий шлем под подбородком, и с силой окунул его лицом в туман. Он даже не понял, каким образом это произошло, но гнев Марка в тот момент был так силён, что ему было наплевать на такие мелочи. Он макнул Чжао в туман, лицом прямо в один из тех разломов, откуда доносился потусторонний вой демонов, и буквально кожей почувствовал, как всё тело стражника сводит судорога. Отчаянный нечеловеческий визг, вырвавшийся из глотки Чжао, вернул их обоих в привычную реальность. Огоньки растворились, мир снова пришёл в равновесие.
— Фу, да ты, похоже, обосрался, дружище, — грубо захохотал Марко, добавив сочное ругательство на татарском. — Сходи-ка поменяй штаны да принеси-ка нам обоим вина. Я останусь тут до утра.
Чжао опьянел почти моментально. Он сидел, осоловело глядя на двух суетливых курочек, привязанных за лапу и сосредоточенно что-то выискивающих в мусоре и палых веточках. Губы Чжао слабо шевелились, он тянул какую-то заунывную крестьянскую песню без начала и конца, растягивая слоги так, что Марко не мог разобрать ни одного слова. Иногда Чжао поддёргивал бечеву, и курочки возмущённо вздрагивали, как золотоискатели, которых оторвали от поиска драгоценных крупиц в песке, и начинали громко ругаться на своём смешном языке. Стражник в этот момент начинал глупо улыбаться, слегка подпуская слюну, после чего разражался новой мычащей руладой.
— Зачем ты украл их?
— Дык, вы так их лелеяли, я подумал, они стоят целое состояние.
— Ты, выходит, следил за мной? Давно?
— Да не. Я в отпуску был, выходной, — тяжело пролепетал Чжао с жутким местечковым акцентом, в котором Марку с трудом приходилось угадывать знакомую катайскую речь.
— В каком таком отпуску? Ты же сам себе хозяин, — поддел стражника Марко.
— Вот я себе как начальник и назначил отпуск, — гордо ответил Чжао, задрав подбородок. — В город ходил, половую нужду справить, — доверительно прошептал он, наклоняясь поближе к юноше и опаляя его дурным дыханием. — Мужику без этого дела трудновато, а я знаю одну бабу, небрезгливую. Она вдовая. Немолодая, конечно, да мне лишь бы дыра была, хахахахахахахахахаха.